Сердце сжимается до боли и еле стучит. Мне снова двенадцать, и я снова хочу посмотреть кино в полной темноте, хочу, чтобы все внимание Драммера было сосредоточено только на мне.
«Соберись, Ханна! – одергиваю я себя. – Ты здесь по делу, а не для того, чтобы предаваться воспоминаниям».
Приходится заставлять себя действовать. Он говорит, что не причинил бы Вайолет вреда, во всяком случае «намеренно». Но что это значит? Видимо, это значит, что он все-таки причинил ей вред. Господи, мне приходило в голову, что их отношения закончатся катастрофой, но такого я себе и представить не могла. Вайолет не следовало угрожать ему. Чудовища не сдают Чудовищ, Чудовища не встречаются с Чудовищами – мы дали эти клятвы, чтобы оставаться вместе, а теперь наша компания просто рассыпается.
Открыв дверь чулана, я сажусь на корточки и начинаю перебирать всякий хлам – охотничьи ботинки, грязное белье, старые домашние работы, упаковки от жвачки, гильзы, рыболовное снаряжение – и сама не понимаю, что именно ищу. Когда пальцы касаются одной из фанатских футболок Драммера, в животе начинает урчать. Снизу на футболке заметны темные пятна крови.
Перед глазами вдруг встает видение из той ночи, когда пропала Вайолет, – Драммер хватает ее за руку и орет: «Возьми свои слова обратно!» На нем та самая футболка, а я подглядываю за ними через замочную скважину двери на чердаке. От головокружения я теряю равновесие и падаю на колени. Боже, я и правда была там, но пряталась. Я – свидетель!
Закрываю глаза, представляя себе чердак, и пытаюсь прокрутить в голове голоса, ссору, нападение. Проплывают образы: слезы Вайолет, стиснутые зубы Драммера, глухой звук удара. Но картинки в голове лопаются, словно воздушные шарики. Заметил ли меня Драммер? Вряд ли. Я хватаю футболку и чувствую запах духов Вайолет.
Драммер, что ты наделал?!
В этот момент дверь дома со скрипом открывается и раздаются громкие шаги по выложенному плиткой полу. Кто-то сваливает сумки с покупками на кухонный стол. Его мать или отец дома!
Я заканчиваю быстрый и бесшумный обыск комнаты. Остальную одежду, в которой Драммер был в тот вечер, я отчетливо помню, и в считаные секунды хватаю черные джинсы, старомодные клетчатые кеды и окровавленную футболку.
Осматриваю остальную одежду – не осталось ли капелек крови или длинных темных волос? Потом быстро осматриваю карманы и ящики тумбочки в поисках пропавших денег Вайолет и пробегаю глазами каждый клочок бумаги, на котором он мог записать свои планы на тот вечер. Я многому научилась, живя с отцом, и Драммер должен быть мне благодарен. Я сваливаю «улики» в старый пакет и возвращаю прочие вещи на прежние места.
Встав на стул возле письменного стола, я вылезаю в открытое окно и бегу к отцовскому пикапу. Завожу двигатель, съежившись от глухого рева, и отъезжаю. Руки трясутся. Пакет с одеждой лежит рядом со мной и переливается в дневном свете, словно ящик Пандоры. Эта окровавленная одежда хранит главную тайну. Она знает, что случилось с Вайолет. Возможно, я тоже знаю.
Завтра позвоню психологу. Я не сумею помочь Вайолет или защитить Драммера, пока не выясню, что произошло. Когда я выезжаю из его района, одна мысль стучит в голове громче остальных: «Сожги чертово тряпье!»
Когда я выруливаю на Пайн-стрит в центре города, мне пишет Мо: «Можешь заехать?»
Кошусь на пакет с одеждой Драммера, заталкиваю его под сиденье и отвечаю: «Не вопрос. Уже еду».
Когда я приезжаю в одноэтажный дом, который снимает ее семья, дверь открывает отец Мо.
– Здравствуй, Ханна. Морин в своей комнате, – говорит он и возвращается на кухню.
Проходя мимо кухни, я слышу сквозь звон мисок и шипение мяса на сковородке тихие голоса матери и брата Мо. В новенькой одежде они похожи на манекены в магазине – еще одно напоминание о том, что в пожаре семья потеряла все.
Я топаю по коридору.
– Мо? – спрашиваю я через закрытую дверь.
– Заходи!
Она валяется на кровати с телефоном в руке. На ней тоже все новое: розовые треники, майка, белые кроссовки. На запястье – черная резинка для волос. Лицо свежеумытое и ненакрашенное. Она жует красную лакричную конфету. Когда я лежала в больнице, отец сказал, что Мо уволилась из магазина: в Гэп-Маунтин все знали, что мой отец арестовывал ее за дачу ложных показаний о том, где она была в момент начала пожара, и покупатели начали ей грубить.
Я сажусь рядом.
– Что стряслось?
Она проводит пальцем по экрану телефона и качает головой.
– Мне назначили дату слушаний, и она приходится как раз на середину первого семестра. Не знаю, чем дело кончится. – Она еле сдерживает слезы. – Мне казалось, в колледже будет так здорово.
Я залезаю подальше на кровать и ложусь рядом с ней.
– Сочувствую, Мо.
Она протягивает мне конфету.
– Возможно, мне все равно придется бросить учебу.
– С какой стати?
– Деньги, отложенные на колледж, уйдут на адвоката, и я не уверена, что они будут потрачены с пользой.
Она снимает резинку с одного запястья и надевает на другое.
