Мо заливается безмолвными слезами и прижимается ко мне. Мне тоже грустно, но еще и страшно. Иногда, закрыв глаза, я вижу тело Вайолет: бескровная кожа, пустые глаза, застывшие пальцы, изогнутые, словно когти. Но потом мозг отшатывается от жуткого образа и не показывает мне остальное. Если я была свидетелем ее убийства, умышленного или нет, нельзя дать Драммеру или Люку понять, что я подозреваю их. И отцу тоже не выйдет рассказать, не выложив всю правду о пожаре. Мне нужно самой во всем разобраться. «Когда вспомнишь, что видела, не говори никому», – предупреждал Люк. Господи! Я могу быть следующей.
Вдали ржут мои проголодавшиеся кони.
– Давай возвращаться, Мо. Мне надо лошадей кормить.
Мы прощаемся на дорожке, и Мо едет домой. Я спешу к конюшне, машинально придерживая открытую дверь для Матильды, но она, конечно же, не появляется, и сердце снова наполняет скорбь. Дверь захлопывается, и я иду в кормовую комнату.
Санни ржет и качает головой, а Стелла стрижет ушами. Пистолет бегает по стойлу и бьет задним копытом по стенке.
– Ужин уже в пути, – ворчу я.
Сена осталось мало, и я мысленно делаю заметку, что нужно купить еще, пока качу тележку к стойлам. Лошади внимательно смотрят на меня и тревожатся тем сильнее, чем ближе я подхожу. Санни начинает кружиться на месте.
Я по-быстрому раздаю сено, и лошади радостно принимаются его уплетать, не обращая внимания на происходящее вокруг. Им нет дела до того, кто у нас президент, или что вирус может остановить жизнь на всей планете, или что Вайолет пропала. За это я их и люблю.
Позади мелькает тень, и я вздрагиваю. Грязная рука закрывает мне рот, и мужской голос шепчет на ухо:
– Не кричи.
Ладонь у меня на губах горячая и сухая, она закрывает мне половину лица. Я пытаюсь укусить нападающего, и ладонь исчезает. Развернувшись, встречаюсь взглядом с Драммером.
– Какого черта, Драммер?!
– Прости, – хрипит он.
Я сгибаюсь пополам, будто только что пробежала марафон.
– Ты меня до чертиков напугал.
Слезы катятся у него по щекам. Зрачки расширены так, что глаза кажутся черными.
– Прости, – повторяет он.
Я хватаю его и крепко обнимаю, и он едва не повисает на мне.
– Где ты был?
На нем та же одежда, в которой я его видела три дня назад. От него воняет потом, а волосы потускнели от жира и грязи. На футболке – засохшие пятна крови после ударов Люка. Руки изодраны ветками.
– Прятался в лесах и пустых охотничьих домиках, – отвечает он. – Мне нельзя в тюрьму, Хан. – Его обычно полуприщуренные глаза сейчас круглые и отчаянные. Я глажу его по волосам, и рука тут же становится жирной.
– Я знаю, и ты туда не попадешь.
Он плюхается на деревянную скамейку в проходе.
– Мы… – Он закрывает лицо руками и, содрогаясь всем телом, начинает рассказ: – Это произошло случайно. Вайолет была не в себе, она собиралась выдать нас, отправить всех в тюрьму, а потом мы поссорились из-за тебя: я хотел рассказать тебе, что мы встречаемся.
Я удивленно моргаю, глядя на него.
– Я… Я схватил ее за руки, а она стала драться. Вот, гляди… – Он показывает не до конца зажившие царапины на руках, и я понимаю, что не все они оставлены ветками. Некоторые напоминают полукруглые отметины, как у меня на запястье, только глубже. Я скрещиваю руки, чтобы скрыть полузажившие следы и сдержать накатившую страшную дрожь.
Драммер хватается за живот и оседает на пол конюшни.
– У нее частички моей кожи под ногтями и синяки там, где я ее хватал. Ей показалось, что я вывихнул или сломал ей запястье, а самое страшное… – Он переводит дух. – Я… Она сильно ударилась головой. До крови. Вид был ужасный, Хан.
Я сажусь рядом с ним.
– Почему ты ее бросил?
– Выглядит скверно, да? – Он утирает глаза и нос грязной футболкой. – Если бы я знал, что больше ее не увижу… – Он прижимается ко мне, заливая мне плечо слезами. Я глажу его по спине.
– Это ты забрал деньги? А Люк был там?
Он качает головой.
– Я денег не брал и насчет Люка не знаю. Но… Хан?
– Да?
Из его глаз снова текут слезы.
– Где была ты?
У меня перехватывает дыхание.
– Это ты спрятала ее ради меня? – Он обнимает меня и крепко прижимает к себе. – Наверняка это ты. Больше никто не стал бы мне помогать, но ты… – Он гладит меня по голове. – Ты любишь меня.
У меня кружится голова, и я отодвигаюсь от него, чувствуя подступающую тошноту.
– Я же говорила, что не помню!
Драммер смотрит мне в глаза.
– Я не могу попасть в тюрьму, понимаешь? – Он прижимается ко мне и рыдает пуще прежнего.
– Ладно, – говорю я.
Но на что я соглашаюсь? Внутри меня все кричит: «Это неправильно!»
– Нельзя прятаться вечно, Драммер.
Он кивает:
– Знаю. Я хотел, чтобы ссадины зажили до того, как их увидит полиция, но я так проголодался, Хан, а ночи уже холодные.
Вид у него жалкий, и я не могу сдержать легкую улыбку. Если о Драммере что-то и можно сказать наверняка, так это то, что он предсказуем.
– Идем. Найдем тебе что-нибудь поесть. Отца нет дома.
Я беру его за руку и веду в дом. Он ослаб и похудел, и тянуть его за собой не тяжелее, чем воздушный шарик.
