В глазах все еще мутно от слез. Я направляюсь на кассу самообслуживания – к неудовольствию других покупателей, потому что тележка у меня почти полная. Расплатившись отцовской кредиткой, я гружу покупки в его пикап, а потом залезаю на заднее сиденье и снова начинаю реветь. Но, похоже, уже не из-за Матильды, а из-за Вайолет. «Теперь она в лучшем мире. Никакой боли. Никаких тревог». Неужели Вайолет и в самом деле ушла навсегда? Нужно было рассказать отцу об ожерелье и пятнах крови в моем джипе, пока машину не увезли на свалку. Не надо было сжигать одежду Драммера и свою. Что я наделала? Кого я защищаю?
Голова опускается на руки.
– Вспоминай, Ханна! – ору я.
В висках стучит, и я что есть сил бью кулаком по приборной доске.
– Вспоминай!
Я была в конюшне, когда от Вайолет пришло сообщение: «Завтра я все расскажу полиции». Оно меня взбесило, это я помню.
Стискиваю зубы. Мы должны были все вместе решить, говорить правду или нет. Кем Вайолет себя возомнила, чтобы распоряжаться единолично? Почему ей так хотелось оказаться в тюрьме и отправить туда лучших друзей?
Внутри копятся ярость и замешательство – точь-в-точь как в тот вечер. Я знаю, почему Вайолет так решила: потому что не терпит давления. Не может жить с чувством вины. Но мы-то можем! Нам приходится! Мы родились и выросли в Гэп-Маунтин. Сознаться – значит потерять все: доверие города, учителей, друзей и соседей, которых мы знали всю жизнь. У нас нет подушки безопасности в виде шести миллионов долларов в трастовом фонде или адвокатов по девятьсот долларов в час. Вайолет во всем не такая, как мы. Она – не Чудовище, теперь уже нет!
Я разражаюсь проклятиями и неистово колочу по рулю. Семейство на другой стороне парковки замечает это и спешит отвернуться. Я включаю задний ход и выезжаю со стоянки супермаркета. Сердце стучит, а внутри ярким пламенем полыхает гнев. Вайолет, избалованная дура, ты сама во всем виновата!
Где-то глубоко в мозгу хранится память о произошедшем в тот вечер. И травма, которая не позволяет мне вспомнить, вызвана вовсе не нападением медведицы. Причина в том, что я видела на чердаке.
По дороге домой в лучах заходящего солнца я то и дело проскакиваю на красный и постоянно превышаю скорость. К счастью, к тому времени, как я приезжаю, гнев сменяется чувством вины, настолько же леденящим, насколько жгучим был гнев.
Я захлопываю дверцу пикапа и вхожу в темный дом. Надо принять душ. Чувствую себя грязной, печальной и сбитой с толку. В кухне натыкаюсь на стул и бреду в гостиную потерянная, опустошенная, одинокая. Долго гляжу на прах Матильды, стоящий на каминной полке, и представляю себе ожерелье Тиффани в окружении обгоревших костей моей собаки. Шкатулка чуть поблескивает, и перед мысленным взором возникает лицо Вайолет: бескровное, с пустыми глазами. Я касаюсь деревянной крышки.
– Зачем ты все испортила?
Я решаю не ходить в душ – не хочу видеть себя в зеркале – и поэтому выгружаю покупки, а потом устраиваюсь в мягком кресле с ноутбуком. Войдя на портал университета, проверяю, все ли я сделала по списку.
После этого начинаю просматривать свежие новости о Вайолет. В соцсетях она снова популярна:
Снаружи доносится какой-то стук, и я резко вскакиваю, еле сдержав визг. В заднем окне видны очертания человека! Он смотрит на меня. Боже! Я бросаюсь к заряженной отцовской винтовке, взвожу курок и выбегаю наружу под бешеный грохот сердца.
– Эй! – кричу я. – Кто здесь?!
Стук повторяется, и я бросаюсь к его источнику, вскинув винтовку к плечу. Тьма стоит непроглядная; от луны на небе – только тусклый серп.
– Кто тут?
Ответа нет.
– Драммер? – спрашиваю я.
Это вполне может быть он. Его выпустили под залог. Вдруг он боится, что я вспомню события того вечера и сдам его. Или это Люк решил заставить меня замолчать: «Когда вспомнишь, что видела, не говори никому». Он и правда что-то сделал с Вайолет в тот вечер или просто боялся говорить, поскольку опасался прослушки? Жаль, что он не отвечал на сообщения. Черт!
– Кто здесь? – снова спрашиваю я и медленно крадусь на шум, затаив дыхание. – Люк?
Что-то мелькает совсем рядом, и я стреляю в ту сторону. Пуля лязгает по металлу. Черт! Я только что расстреляла нашу барбекюшницу.
– Спокойно, Ханна, – шепчу я.
Теперь, действуя более аккуратно, я раздвигаю длинным стволом кусты на тот случай, если в них кто-то прячется. Потом направляюсь к фасаду дома и слышу хруст со стороны дорожки. Медведь. Наверняка медведь.
Медленно ступая, я поворачиваю за угол, и мимо меня проносится троица черноглазых зверей: еноты!
– Черт бы вас побрал!
Я опускаю оружие и останавливаюсь перевести дыхание.
– Ханна?
Отпрянув, я падаю спиной на траву. Это Джастин!
