Я еще позирую и предаюсь воспоминаниям о Вайолет, когда распахивается дверь.
– Пообедаем?
Это отец.
У меня перехватывает дыхание, и я быстро переворачиваю платиновую подвеску, чтобы скрыть букву «В».
– Привет, пап!
От выступившего пота чешется голова. Я не могу снять ожерелье или спрятать его: папа смотрит прямо на меня.
– Что делаешь?
– Ничего, – отвечаю я, чувствуя, как колотится сердце.
Отец пересекает комнату, внимательно разглядывая мое лицо.
– Думаешь о Матильде?
Кедровая шкатулка на каминной полке открыта, и прах на виду.
– Э… Да. Вроде как прощаюсь.
– Я тоже по ней скучаю. – Он крепко обнимает меня, зажимая ожерелье между нами.
Я боюсь вздохнуть.
– Так как насчет обеда?
Отец готов проводить со мной все свободное время до отъезда в колледж.
– А давай лучше поужинаем? Меня только что Мо на обед позвала.
При упоминании ее имени он напрягается, но потом вздыхает и отпускает меня.
– Ладно. Значит, поужинаем.
Папа поднимается по крутой лестнице в свою спальню, и я снова могу дышать. Расстегнув ожерелье, я даю ему соскользнуть сквозь пальцы в пакетик с прахом.
– Прощай, Вайолет.
Закрываю крышку и разглядываю свое отражение в зеркале: розовые шрамы на щеке, лбу и руках. В середине брови не хватает кусочка, но Мо права: это можно исправить макияжем. У меня ясные зеленые глаза, и сегодня они подведены. Я сделала дерзкую рваную стрижку, помогающую скрыть шрамы и небольшие обритые участки на голове. Если улыбнуться достаточно широко, то на щеках тоже появятся ямочки. Я выгляжу красивой. Готовой к дальнейшей жизни.
– Ты смело поступаешь, встречаясь со мной, – говорю я Мо, когда мы выбираем кабинку в кафе.
В Гэп-Маунтин все в курсе, кто такая Морин Элизабет Мари Руссо: одна из поджигательниц.
– Знаешь что, Хан, – пожимает плечами Мо, – я признала вину и отбываю положенное наказание. Людям придется ко мне привыкнуть. И знаешь что еще? Это охренительное ощущение.
– Какое?
Она поднимает бровь.
– Признаться в содеянном и начать расплачиваться. Это освобождает. Я снова могу ходить с гордо поднятой головой. К тому же не все меня ненавидят. Некоторые понимают, что мы не нарочно устроили пожар. Просто сваляли дурака. В церкви будет специальная служба для подростков Гэп-Маунтин, и меня попросили выступить. Я собираюсь рассказать об опасности огня в лесу и о том, как важно говорить правду. – Она склоняет голову набок и буравит меня взглядом.
К счастью, подходит Омар, чтобы принять у нас заказ. Мы берем сэндвичи с беконом, салатом и помидором, картошку фри и шоколадные коктейли.
– А как с колледжем дела? – меняю я тему разговора.
Мо вертит в руках нож.
– Меня условно приняли со следующего года, если к этому времени я отработаю положенное на общественных работах. Пришлось написать чертовски замысловатое эссе, чтобы убедить декана.
– Могу себе представить.
Она кивает.
– Я сравнила свой приговор по делу о поджоге с эпизодом из «Мира глазами Гарпа» Джона Ирвинга.
Я громко смеюсь, чем навлекаю на себя хмурые взгляды других посетителей.
– И как тебе это удалось?
Широкая улыбка Мо напоминает мне о лучших днях.
– Я рассуждала о том, что со мной уже произошла катастрофа, как с домом Гарпа в книге. Помнишь? Он собирается купить дом, и тут в здание врезается самолет, и Гарп решает, что теперь здесь всегда будет безопасно. Какова вероятность, что с домом произойдет еще одна катастрофа, да? Ничтожно мала.
– Верно, – соглашаюсь я.
– Вот я и написала, что со мной катастрофа уже произошла и преподаватели могут быть уверены, что я никогда снова не совершу такой ужасной ошибки, как с этим пожаром. И сработало!
– Ты умница, Мо!
Приносят еду, и Мо макает кусочек картошки в кетчуп.
– Стараюсь.
Мы приступаем к еде в умиротворяющей тишине. Мне не хватало общения и веселья, а сейчас все так знакомо, так мило, что у меня появляется надежда на будущее в Сан-Диего. Набравшись смелости, я тихим голосом задаю Мо интересующий меня вопрос:
– Как так вышло, что вы все умолчали обо мне, когда сознались в том, что устроили пожар?
Она с неловким видом ковыряется в еде.
– Это я и хотела тебе рассказать, поскольку решила, что ты захочешь узнать. – Она поднимает глаза на меня, и взгляд ее холоднее, чем я ожидала. – По правде говоря, мы солгали ради Вайолет, а не ради тебя.
– Правда? – У меня пылают щеки.
– Да. Наши адвокаты об этом не знают, но мы посовещались между собой. Все уверены, что вы с Вайолет катались верхом, когда это случилось. Ты – ее алиби. Если бы мы рассказали правду о тебе, это поставило бы под подозрение и ее.
Я сосредоточенно разглядываю собственные руки. Мо хлюпает носом.
– Вайолет мертва, наверняка мертва, и мы хотим, чтобы она покоилась с миром. Мы не запятнаем ее имя. Вообще-то, это была идея Драммера.
По щекам у меня катятся слезы и капают прямо на пальцы. Друзья защищали вовсе не меня – только ее, девушку, у которой все есть (ну, вернее, было). Я отодвигаю тарелку.
– Что ж, разумно.
– Неужели ты злишься? – спрашивает Мо.
Я смотрю на нее, и Мо отшатывается при виде выражения у меня на лице, каким бы оно ни было.
