– Я понимаю, – продолжает он. – Паршиво работать полицейским среди своих. Я этим всю жизнь занимаюсь. Мне… Мне пришлось арестовать собственную жену. – Его голос слабеет, и я чувствую, как в горле опять встает ком.
– Пожалуйста, не говори о маме.
– Милая, но…
– Закон есть закон, – заканчиваю я за него и поднимаю голову. – Может быть, для полицейского ее арест и был правильным поступком, но не для моего отца.
– Ханна! – возмущается он.
Я вскакиваю.
– Ты разрушил нашу жизнь.
– Это она разрушила нашу жизнь! – хрипит он, краснея.
– Нет! Это ты виноват! – ору я. – Так и не смог ее забыть, не нашел мне другую мать и не мог смотреть на меня без угрызений совести! Я сделаю все возможное, лишь бы мои друзья не попали за решетку.
Он сжимает кулаки, глаза цвета кремня – две щелочки – словно прорезают меня насквозь.
– Например, спрячешь труп?
Я изумленно смотрю на него.
– В машине Драммера чисто, Ханна. Никаких следов крови. В машинах Сандовалов тоже чисто. Мы полагаем, что Вайолет в Провале, но не знаем, как Драммер доставил ее туда. Скажи, почему медведица напала на твой джип? Она почуяла кровь?
Голову начинает покалывать, а тело вдруг наполняется необычайным спокойствием.
– Она почуяла тушеную говядину.
Отец не выдерживает, и каменное выражение его лица превращается в клоунскую гримасу. Он пытается схватить меня за руки, но я не даюсь.
– Я боюсь за тебя, Букашка, – признается он. – Думаю, Драммер использовал тебя и твой джип, чтобы увезти тело Вайолет, и уверен, что тебе будет очень плохо, когда ты все вспомнишь.
Я отступаю, отрицательно мотая головой.
– Хочу попросить тебя отложить учебу и остаться дома, продолжить терапию.
У меня вырывается горький смешок.
– Нет, ни за что. Я еду в колледж. И ты меня не остановишь.
– Я и не пытаюсь тебя остановить. Я пытаюсь тебе помочь. Ты не совсем здорова. – Голос у него меняется, становится нежным, успокаивающим. Так он разговаривал с мамой, когда она напивалась.
Я моргаю и чувствую горячие слезы на щеках. Он боится, вот и все. И проецирует произошедшее с матерью на нынешнюю ситуацию. Я обезоруживаю отца, бросившись к нему и крепко обняв. Он начинает плакать. Я сильнее, чем он. Сильнее, чем была моя мать.
– Все в порядке, папа. Не волнуйся.
Он плачет еще горше, и я не могу понять: это потому, что он мне верит, или потому, что не верит?
Следующие три дня проходят в мучительном напряжении: в переговорных и залах суда идет битва между адвокатами и обвинением по делу о поджоге. Мо не выдержала первой, и мальчишки сдались следом за ней. Все трое признали вину в неумышленном поджоге, и адвокаты выторговали у судьи разные приговоры для каждого из подсудимых.
Мо приговорили к общественным работам и условному заключению, потому что она призналась первой. Драммеру дали два года, а Люку – четыре, потому что именно он принес трубку и спички. Обоих парней отправили в тюрьму Васко, где Люка, которого судили уже как взрослого, будут дальше лечить от сотрясения мозга. Все трое сослались на финансовые трудности и получили штрафы по десять тысяч долларов с каждого.
Чудовища остались верны уговору, и никто из них не выдал Вайолет или меня.
Окружной прокурор в конце концов решил не выдвигать против Драммера и Люка обвинений в убийстве Вайолет. Без тела или доказательств, что они вынесли ее с чердака, процесс получился бы долгим и, скорее всего, безрезультатным. Для Драммера и Люка это, наверное, большая удача, но никто не радуется, потому что Вайолет все еще не нашли.
Дополнительные силы полиции, направленные в помощь моему отцу на время поисков Вайолет, покинули Гэп-Маунтин, и специальная следственная группа расформирована.
И вот я сижу в гостиной и пристально гляжу на прах Матильды и тайну, которую он скрывает. Кошмар, связанный с пожаром, закончился. По крайней мере, для меня. Да и по делу Вайолет меня никто официально не подозревал и не обвинял, если не считать отцовских сомнений. Я слышу голос той женщины из «Таргета»: «Теперь она в лучшем мире. Никакой боли. Никаких тревог». Мне нужно отпустить Вайолет.
Телефон гудит – получено сообщение. Это Мо: «Пообедаем вместе?»
Я тяжело вздыхаю. Она постоянно предлагает поговорить, но я ее избегаю, потому что вдруг чувствую желание сбежать не только из Гэп-Маунтин, но и от старых друзей. Мо была права: жизнь уже не будет прежней.
Пишу ей в ответ: «Конечно. Когда? Сейчас? Во “Флоре”?»
Мо: «Ок».
Перед тем как поехать на встречу с подругой, я открываю кедровую шкатулку на каминной полке, разворачиваю пакет с прахом, просеиваю его, вытаскиваю ожерелье и отряхиваю. Оно так чудесно сверкает на солнце и кажется таким безобидным у меня в пальцах – просто дорогой кусочек металла, а вовсе не свидетель преступления и последних минут жизни погибшей девушки. Я застегиваю украшение на шее и смотрюсь в зеркало над камином.
Как же хорошо оно выглядело на Вайолет, когда сверкало на фоне ее загорелой кожи и обольстительно покачивалось над грудью! На мне оно смотрится не так красиво.
