Она послушно разматывает дорогой шелк на шее и протягивает мне. Тушь на ресницах размазалась после секса и слез, и я уверена, что почувствую запах Драммера, если приближусь к ней. Эта мысль меня отрезвляет, и я отворачиваюсь, глядя в сторону леса, где Люк закурил трубку. Нельзя забывать, зачем я здесь. Нужно заставить Вайолет передумать. Я макаю шаль в воду и осторожно промываю ее рану.
Она слабо улыбается, и на прекрасном лице появляются две темные ямочки. В Вайолет прекрасно все: от хрипловатого тембра голоса до изящных рук и выразительных губ. Я понимаю, что просто пялюсь на нее.
Но, как и Драммер, она расцветает, когда на нее обращают внимание, и сейчас смотрит в ответ, моргая длинными ресницами. Потом поднимает руку к груди в поисках подвески и вздрагивает.
– О нет! Где мое ожерелье?!
Она срывается с места и начинает ползать среди камней, ощупывая каждую трещинку.
Я наклоняюсь и помогаю ей. Мы ищем везде.
– Наверное, осталось у тебя дома.
– Только бы я его не потеряла, – бормочет она.
Минуту спустя Вайолет останавливается отдохнуть, и ее взгляд скользит по ровной зеркальной поверхности озера и лесам за ним. Она напевает себе под нос несколько тактов из песенки и машет рукой в сторону Провала.
– Звезды в озере и озеро в небе. Все зеркально отражается. Ты видишь?
– Я вижу только воду.
Она смеется.
– Нет, это зеркальный мир, в котором все наоборот. В котором мы не устраивали пожар.
Хорошо, что она сама об этом заговорила.
– Я его не вижу, Ви. Я вижу только этот мир, где мы-таки устроили пожар. Нам нужно об этом поговорить. Нельзя рассказывать полиции, что произошло на самом деле.
Ее пальцы скрючиваются, словно когти; острый подбородок выдвигается в мою сторону.
– Это был несчастный случай, Хан!
– Господи… Ты до сих пор не понимаешь, – качаю я головой. – Это преступление. Погибли люди. Вместо колледжа мы отправимся в тюрьму. Хочешь, чтобы твоя бабушка узнала, как ты обманула моего отца? А как насчет твоих родителей? Хочешь, чтобы они узнали, как ты помогла устроить пожар, убивший десять человек, а потом солгала шерифу?
Она кривит личико.
– Ханна, прекрати! Поймают нас или нет, это ничего не меняет. Мы-то знаем, что натворили.
– Это меняет все!
– Я уже решила.
Глаза мне щиплет от слез.
– Как ты можешь отправиться за решетку и утащить за собой Драммера и всех нас? У адвоката Люка есть возможность добиться снятия с него обвинений.
– Дело не в этом. Лучше рассказать самим, чем попасться. Пожалуйста, отвези меня домой. Я же говорю, мне плохо. – Она отряхивает пыль с юбки, покачиваясь на камне над водой.
– Нужно, чтобы мы все согласились, – бормочу я.
– Хочешь сказать, мы все должны согласиться с тобой? Все кончено, Ханна. Мо сегодня звонила и наорала на меня, Люк умолял молчать, а Драммер предложил взять всю вину на себя. Но никому из вас нет дела до того, чего хочу я!
Я подхожу к ней.
– Ты ведь собираешься в Стэнфорд? Если расскажешь полиции, нам предъявят обвинение в неумышленном поджоге и, возможно, убийстве. За деньги ты сможешь найти хорошего адвоката, но откупиться от обвинения в убийстве не получится, Ви. Почему одна ты этого не понимаешь? И, можешь быть уверена, Стэнфорд мигом аннулирует твое зачисление.
Вайолет выгибает бровь.
– Ты забываешь, что я богата, Ханна. Мне не нужен колледж.
– А мне нужен, – сиплю я, чувствуя, как ускоряется дыхание. – Не будь сволочью, Ви.
– Зачем изучать уголовное право, если тебе плевать на закон? Ты понимаешь, как это лицемерно?
Все ее тело напрягается. Она кривит лицо, изображая меня, и бубнит механическим голосом:
– Я Ханна. Я хочу бороться с преступностью, как мой отец, и мне все равно, сколько законов придется ради этого нарушить.
Потом она хохочет так, что смех сменяется икотой.
Лицо у меня каменеет, кулаки сжимаются, голос становится ниже.
– Я лишь стараюсь защитить нас.
– Нет, ты защищаешь себя, – нетерпеливо фыркает Вайолет. Она видит, что я обижена, и решает сыпануть соли на рану: – Может быть, вы, Чудовища, и способны жить в бесконечном страхе перед полицией и с десятью трупами на совести, а я не могу!
– Ты ничем не лучше нас, – шиплю я.
Она шагает навстречу мне и наконец выплескивает накопившиеся эмоции:
– Когда вся эта юридическая дребедень закончится, я сюда больше не вернусь! Следующее лето проведу в Европе. К чертям вас всех, и к чертям ваш Гэп-Маунтин.
К чертям наш Гэп-Маунтин? Я моргаю, чувствуя, как внутри все кипит. Сосны вокруг сливаются в сплошную полосу.
– А как же Драммер? Я знаю, что вы вместе.
Она в ужасе отступает:
– Он тебе рассказал?
– Ни хрена он мне не рассказал. Просто это очевидно. К тому же я слышала, как вы ссорились на чердаке. И я не его «запасной аэродром»!
У нее перехватывает дыхание.
– Ты шпионила за нами?
– Если бы ты его любила, ты бы не стала сдавать его полиции, – продолжаю я, не обращая внимания на вопрос.
Впившись друг в друга взглядами, мы начинаем кружить по площадке. Ее голос ревет, словно ветер в бурю:
– Я люблю его и знаю, что для него лучше. Ему нужно искупить вину. И еще – убраться подальше от тебя.
Я не в силах ответить. Все тело напряжено, из глаз катятся слезы.
