Тамир отложил монеты в сторону, освободил подбородок мертвеца, достал нож и на миг замер. Сил у него было в достатке. А знания Донатос вбивал накрепко. Что задуманное получится, колдун не сомневался. Другое дело - по зубам ли орешек окажется?
Нож надрезал желтую морщинистую кожу - одна реза на затылке, одна на подбородке. Несколько капель крови упали на мёртвую плоть.
- Ардхаэр.
Вещая руда впиталась в резы, и по ним пробежало переливчатое голубое сияние. Тамир положил ладонь на лоб покойнику, прикрыл глаза, сосредотачиваясь и приказал:
- Говори. Я слушаю.
- Что тебе сказать?
Колдун вспомнил, как в далёкую пору ученичества тяжко давалась им - послушникам - наука заставлять говорить покойников. Причем не столько потому, что Дар это тянуло изрядно, сколько из чистого отвращения. К безобразию и нечистоте смерти привыкаешь быстрее, чем к уродству лживого воскрешения.
Покойник говорил сухим, лишенным чувства голосом. Сиплым, свистящим. И лицо его оставалось застывшим. Только бескровные губы шевелились, шлепая одна об другую, да ворочался во рту сухой язык. Тело же оставалось мертво.
- Чего тебе надо? Я хочу знать, чего ты хочешь, - сказал обережник.
И тот, чья тёмная сила волей колдуна держалась в неживом теле, ответил честно:
- Умереть.
- Я могу тебя упокоить, - предложил Тамир, ощущая, какое облегчение испытывает от одной лишь надежды, что это возможно.
- Нет, - ответил навий. - Сперва я должен сыскать друга.
Страшная тоска навалилась на колдуна. Глупо было верить, что всё окажется так просто...
- Как зовут твоего друга? - обережник надеялся услышать имя, хоть какой-то рассказ. - Кто он?
- Не знаю, - ответил мертвец. - Я просто... ищу.
- Это ведь из-за тебя? Сны, усталость, забвение. - Спросил наузник.
- Прости, - сказал мертвец голосом, в котором не было ни сожаления, ни грусти. - Не надо было тебе тогда меня звать...
- Я знаю, - вздохнул Тамир. - Это было глупо.
- Верно.
Он убрал руку со лба покойника, непослушными пальцами вновь подвязал подбородок. Окропил тело кровью, произнёс слова наговора. А в груди разрастался леденящий холод, распускался, словно морозный цветок...
Колдун не помнил, как дошёл до подворья сторожевиков. У всхода он упал на ступеньки, потому что силы оставили. Дурак. Какой же беспробудный дурак! Как он мог не понять? Ещё в ту пору, в Невежи, когда Лесана выхаживала его после встречи с Ивором... Как он не догадался тогда, что обезумевшая навь вовсе не исчезла, испугавшись, а завладела его телом? Что все эти сны, представления, забвение - есть лишь первые попытки неупокоенной души подавить волю живого человека, подчинить себе его Дар.
С глухим отчаяньем обережник вспоминал разговор с Волынцом. Тот раз он вышвырнул заблудший дух из своего тела, потому что были силы. А в Невежи Тамир едва таскал ноги, исчерпался чуть не досуха. Что ему вздумалось тогда удерживать навь? Дурак! Какой же дурак... А теперь не исправить. Ивор окреп и набрался сил - его сил. И креффы ещё думали, гадали, как привязать бестелесного к живому! Донатос предлагал взять послушника, который послабее...
Тамир не выдержал и рассмеялся, уткнувшись лбом в мокрые деревянные ступени. Он смеялся и смеялся, пока не распахнулась дверь, и на пороге не вырос Чет.
- Ты чего, друже? - удивился ратоборец.
Из-за широкой спины воя выскользнула Лесана и бегом спустилась к колдуну.
- Тамир? Да что с тобой? - она встряхнула его.
И колдун, глядя девушке в глаза, ответил честно:
- Дурак я.
* * *
- Не смей подыхать!
Удар кулаком в середину груди. Холод, расходящийся волнами по телу.
- Не смей подыхать, сучий ты потрох!
Удар.
Холод!
- Ты столько жил, скотина, не смей подыхать сейчас!
Мороз. Стужа. Зима.
Она, конечно, врала, что в лесу весна. Весны нет, и никогда не будет. Иначе, почему его всего сковало льдом? Мертвая стынь бежала по жилам, растекалась, вонзалась в каждую сломанную кость, в каждую едва затянувшуюся рану, в разбитую голову, в обглоданные руки, в глаза, в немеющие губы, которые покрывались инеем.
Удар.
- Скотина!
"Отстань..."
Как же холодно!
Он ничего не видел. Только стремительно костенел. Смерть?
...Его куда-то тащили. Голова болталась туда-сюда, ноги волочились. Кто-то рядом дышал тяжело и сипло. Вполголоса ругались. Пленник не разбирал слов и не чувствовал боли. Происходящее он осознавал урывками, между провалами из яви в беспамятство. Плеск воды. Шорох камней под сапогами. Его передают с рук на руки, снова тащат, хрипло бранясь. Куда? Зачем?
Какие-то разговоры, спешка...
- Уводи их сторону бобровой плотины.
- А ты?
- Меня не найдут, что я - леса не знаю?
- А он?
- А он мертвый. Поводи их кругами. Потом на Верхополье ступай и в обход, как договаривались.
Кто это говорит? Всё равно...
И снова темнота.
...Пахло землёй, дождём, прелой листвой. Какие острые, пряные запахи! Такие резкие. Слишком резкие! Пленника замутило, скрутило, встряхнуло, вывернуло наизнанку. Фебр судорожно кашлял, давясь желчью и кровью. Попытался открыть глаза - не вышло, плотная повязка стискивала голову.
Чьи-то руки удержали за плечи.
Она?
- Ну? Живой?
Она.
- Пей.
