Спустившись в подвал Джаббар прострелил двум охранникам, находящимся там, руки и забрав их ружья, взял ключи от камер пленников, вскрывая одну дверь за другой. Заключенные выходили молча, заведя руки за голову, но услышав восклицания Джаббара поторапливающего их, опустили их, следуя за ребятами из отряда к выходу. Мимо меня прошел последний пленный.
— Хвала Аллаху, Господу миров! — прокричал он на русском.
Багровые лучи закатного солнца с упреком светили в глаза. Я не мог отвести взгляда от окрашенного в алый цвет неба. Переполненный восхищением с примесью некой тревоги, когда каждый волос на теле вставал дыбом, предчувствуя надвигающуюся грозу, думал о Мае. Красота увиденного завораживала, но в то же время мне казалось, что моя душа так же как и голубой клочок над головой, стремительно покрывается гранатовой пленкой. Хотелось кричать от боли, одиночества и груза вины. Но я проглатывал эмоции, обрекая себя вариться в них вновь и вновь.
Тяжело дышать. И без того сухой и обжигающий воздух, будто шипами раздирал гортань. С каждым новым днем я задыхался все больше. Чувствовал, что если меня не убьют в перестрелке на задании или что-то пойдет не так и не казнят свои же, то рано или поздно я не смогу сделать даже вдох чуждого мне воздуха. Терзаемый непосильным для моего духа бременем, лишенный всего, что делало меня живым, я иссыхал.
— Чёртова пустыня, — проговорил незнакомый хриплый голос. — Ни одного зелёного пятна, лишь песок перемешанный с небом, — справа от меня на лавочку присел мужчина, которого мы вызволили сегодня из плена.
По возвращению в деревню я не видел куда его увели. Но мне нетерпелось поговорить с ним. Узнать как судьба занесла его в это место, но больше всего я надеялся на его возможную помощь в поисках Пчелки.
— Думал выйду из того подвала и буду рад небу, песку. И знаешь? Я рад. Был рад. А сейчас все равно так же душно, как в той грязной клетке. И свободы никакой, — задумчиво добавил он, словно не для меня, а больше для самого себя.
Боль звучавшая в его монологе, эхом отдавалась во мне. Я понимал каждое слово, каждый звук и каждый полутон его фраз, ведь сам испытывал такую же дикую тоску по Родине и прежней жизни.
— Слышать речь на родном языке, словно бальзам для искалеченной души, — посмотрел на него, рассматривая хмурое лицо.
— Бальзам, говоришь? Так, кратковременное обезболивающее. Оно не сделает твое существование здесь счастливее, — печально проговорил он.
Смуглое лицо казалось какого-то землистого цвета. Кожа плотно обтягивала острые скулы, а впалые чайного цвета глаза, задумчиво всматривались в небо. На его долю выпало много ужаса, об этом предательски шептали выбивающиеся из чёрной бороды побелевшие волосинки.
— Сколько они держали тебя?
— Три месяца, — в его голосе совершенно не слышалось злости. Он звучал как человек принявший все тягости случившиеся с ним.
— Мне жаль, — воображение тут же нарисовало все кошмары плена. Но я понимал, что реальность во много раз страшнее всего придуманного.
— Такова воля Аллаха, брат, — усмехнулся он, встречаясь со мной взглядом. — Он привёл меня сюда и он решил наказать за нечестивость.
— Что ты такого натворил? — его речи казались опасно откровенными. Ещё немного и я решу, что могу ему довериться. Но чьей-то невидимой рукой, мой рот был запечатан от импульса исповедаться перед этим незнакомцем.
— Чем мы все здесь занимаемся, брат? Убийства и насилие женщин не угодны Аллаху.
— О чем ты? О каких женщинах ты говоришь?
Его мысли казались созвучно моим, но фраза про насилие вызвала волну отторжения. Я не был свидетелем таких преступлений, но от одной мысли о подобном на лбу выступил холодный пот.
Он задумчиво всматривался мне в глаза, после чего на его лице появилось озарение.
— Ты совсем недавно здесь, верно?
— Да, около двух недель.
— Я сожалею что тебе придется пройти через все это, брат.
— Почему ты так говоришь? — сочувствие в его глазах, казалось достоверным, но я все еще не мог понять насколько он искренен. — Мы здесь действуем по воли Аллаха, противоборствуя неверным, искореняя разврат и зло, идущие с Запада.
— И что, много ты спасенных увидел? Или идти против зла и насилия, используя их же методы и превращаясь в еще большее зло, называется теперь добром?
— Но и благостными речами не остановить развращение мира, — произнеся эту фразу вслух, сознание кричало остановиться и не говорить больше того во что не верю сам. Но мне требовалось понять кем является человек рядом: союзником или врагом.
- Так думал и я.
— А теперь?
— А теперь я сам себе противен.
— Тогда почему ты все еще здесь? — ответы собеседника все больше располагали к себе, что невольно заставляло быть еще более осторожным. Одно неверное слово и я ничем не смогу помочь Мае.
— Теперь у меня нет выбора.
— Если все обстоит так, то для чего рассказываешь мне все это? Какой тогда смысл? Я не смогу безучастно оставаться на базе во время вылазок, как и не смогу остановить остальных.
— Устал молчать. Нелегко держать в себе такой груз.
— А они знают о твоих мыслях? — кивнул в сторону группы парней, толпившихся у входа в штаб.
