– Так… Чуть левее. То есть правее. Ага. Ещё немного. Стоп!
Слепящее мерцание экрана вытаскивает лицо Вацлава из тьмы. Орэндж топчется у «стола отходов». Каменные взгляды столпившихся у камеры творцов заставляют тело подростка смущённо подрагивать.
– Почему я? – негодует мальчишка. – Я ведь просто должен стоять и молчать.
– Забудь об этом, – твердит Вацлав, подойдя к парню. – Я осознал свою ошибку. Ты мне нужен, брат. Нужен нам. Сегодня мы – ничто без молодой крови.
Творцы, спрятавшиеся во тьме, изумлённо поглядывают друг на друга. Круппель проглотил бы заживо не одну летучую мышь, чтобы услышать это ещё раз.
Вацлав возвращается к экрану, дав знак Мишелю.
– И что мне делать? – неуверенно бормочет Орэндж, разбросав руки по швам.
– Перед тобой целое полотно для творения, – вещает Вацлав. – Твори, братишка. Всё, что вздумается твоему гению.
Орэндж пробегает глазами по «полотну». Единственное, что ему хочется сделать, так это собрать весь гниющий хлам и отнести к ближайшему мусорному баку.
– Например? – интересуется он.
– Делай уже что-нибудь, – отзывается Мишель.
– Вы хотите, чтобы я сделал что-нибудь с этой гнилью?
– Нет никакой гнили, Орэндж, – молвит Вацлав. – Это художественный инструмент… Как пластилин. Глядя на пластилин, ты не видишь мерзкий животный жир. Ты видишь материал для лепки своих фантазий.
– Хм… Говоришь, никакой гнили? – переспрашивает Орэндж.
– Да, братишка, никакой. – Вацлав старается быть спокойным.
– Хорошо. Я просто хотел удостовериться, что это не воняющие отходы, пахнущие мертвечиной.
Глаза гениев утомлённо мерцают во тьме. Орэндж берёт со стола самое гнилое яблоко и откусывает щедрый кусок. Творцы ахнули хором.
– Что ты делаешь? – ошеломлён Вацлав.
Его брат тщательно пережёвывает помои.
– Это ужасно! Прекрати!
– Почему это? – Орэндж восхищённо стучит челюстями.
– Это ведь…
– Гниль?
– Нет!
– То-то же.
Орэндж швыряет за спину огрызок яблока и принимается за раздутые помидоры и поседевшие огурцы. Плесневелый сок течёт по рукам и подбородку. Гевара ныряет в писсуар, дополняя тревожные минуты страшным рёвом. Слёзы выталкивают линзы из глаз Круппеля. Вацлав покрывается серой краской. Мишель с больной ухмылкой следит за некрожором.
– Хватит, Орэндж! – фыркает Вацлав и подбегает к брату. Гнев на жёстком лице разбавляется страхом. – Перестань!
Тем временем Орэндж переходит к маринаду и направляет в себя море протухшего рассола.
– А что не так? – невозмутим паренёк.
– Что не так? Ты ещё спрашиваешь?
– Да. Спрашиваю. – Подросток мотает головой, точно дурачок. Рукав в клетку вытирает зелёное лицо. – Это ведь не гниль, правда?
Мальчишка, кажется, только набирает обороты. Он проходит вдоль стола, руками сметая макет помойного царства. Тухлые сокровища катятся по полу, а то, что посмело остаться, – безнадёжные шпроты, измученные серые персики, покрытые сахарной паутиной шоколадные батончики, – парень швыряет в рот.
Круппель, поругиваясь, исчезает за дверью, громким хлопком он ставит точку в прощальных титрах. Гевара прячется в фаянсе, как страус в песке. И только Мишель доволен, он властвует над кадрами, выбирая излюбленные только им ракурсы.
– Стас, пожалуйста, хватит… – измученно молит Вацлав. – Ты сошёл с ума.
Вацлав срывает чёрные очки, надеясь, что их светлое сияние прояснит разум заплутавшего. Подростка же укололо собственное имя.
– Ты прав, братец, – бормочет набитый рот. – Я спятил – я же не помолился перед трапезой! Как вы там бубнили…? Головой, словно… что-то там…
– Орэндж! – седеет Вацлав.
Мальчишка просто издевается над ним!
– Я творю! Воплощаю свои фантазии! – кривляется Орэндж. – Не жру же я вонючие помои, которыми вы восхищаетесь, больные идиоты!
Вацлав отправлен прямиком в замешательство. Он никогда не видел брата таким. Юное, ещё не тронутое щетиной лицо обросло стальным панцирем, в глазах кипит взрослый гнев!
– Вацлав… – Орэндж сжимает меж пальцев пятнистую, как леопард, бело-зелёную котлету. – Скажи, что это? Вершина поэзии? Твой лирический герой? Может быть, авторский прообраз?
– Стас…
– Это твоё гениальное творение, братец?… Просто скажи, что это мусор! Грязный отход, который забыли выбросить.
– Нет… – скрипит зубами Вацлав.
– Скажи, Вацлав! Скажи, что это заплесневелый хлам.
– Нет, это не хлам. И не мусор… – Лицо надувается, багровеет.
– Не мусор?
– Нет… – Железные скулы изнутри вытесняют кожу.
– И не отход?!
– Не отход… – Он готов проглотить собственную челюсть.
– Нет, так нет. Мне жаль тебя, братец.
Орэндж подкидывает кусочек прелого мяса, но тот скатывается по щеке, не добравшись до адресата. Схватив брата за рубашку, Вацлав швыряет того в тёмный угол. Французик спешит развернуть штатив на сто восемьдесят.
– Мелкая тварь!
Рыжая голова встречается в кафелем. Керамические хлопья сыплются на пол. Вацлав медвежьим шагом настигает мальчишку.
– Голосок прорезался?! Что ты себе удумал?!
Вацлав таранит стену головой Орэнджа – молодая кровь разбегается по жёлтой плитке.
– Я не позволю тебе разрушать то, что я строю!
Разъярённый творец швыряет голову брата к писсуарам, в компанию к Геваре. Выдохнув пар, он оборачивается к Мишелю. Вспотевший французик целится камерой.
– Мы сделаем кино! Включай камеру, Мишель!
– Я и не выключал.
– Тогда убери от меня объектив! – Вацлав сбегает из кадра, пытаясь усыпить гнев.
У писсуаров ползают мелкие формы жизни, Орэндж держится за разодранный лоб, стараясь не издавать звуков. Мишель, добивая лёгкие, прохаживается у стола, оценивая устроенный мальчишкой погром. Мишель знает, какой фильм он отправит на ближайший фестиваль. Его не волнует, понравятся ли Вацлаву и Орэнджу престолы главных ролей. Может быть, он и в титрах их не укажет. Не много ли чести распоясавшимся плебеям?
– Итак, что мы имеем? – шепчет Вацлав, потирая лицо.
Мишель ковыряется в нечистотах, делая вид, что слушает.
– А имеем мы всё ещё лучшее… Разве нет? – продолжает Вацлав. – У нас есть символы, метафоры, аллюзии…
Голос творца наполняется надеждой. Чёрные линзы очков прожигает лунный свет.
– Мы сделаем это, ребята, сделаем! Я даже соглашусь на серпы с молотами! Слышишь, Гевара?
Тот лишь неразборчиво мычит, лёжа на полу.
– Да! – Вацлав шагает по комнате, облучённый патетикой. – Мы создадим шедевр! Мы покажем, насколько этот мир ущербен! Покажем, что тухлый помидор куда милее вымытого миллиардера! Покажем борьбу уродливых и сильных с красивыми, но слабыми! Мы сделаем всё, чтобы любой заплутавший, увидев наше творение, поднял зад и сказал: «Нечего тут ловить!.. Нечего, пока я не сделаю этот мир лучше!». И мы будем частью лучшего мира!
– Вацлав… – отвлекает Мишель. – Рыжий долдон съел все шпроты.
– Что? – В глазах гения повесились музы. – Не может быть.
– Сам посмотри.
Мишель вручает коллеге пустую консервную банку. Вацлав внимательно изучает вакуум, купающийся в масле. Дрожащей рукой он сжимает ничтожный аквариум.
– Проклятая рыба! – слышит консервный дом…
…И разбивается вдребезги.
