– Ага. – «Ври больше». – Приятно было с вами увидеться, но меня ждет Уэллс. Он и так человек колючий, не хочу давать ему лишний повод ворчать. – Она тут же пожалела, что сказала это. Хотела просто ласково пошутить, а в итоге ненамеренно выставила его в плохом свете. – Прошу прощения…
– Колючий – это мягко сказано, – протянул Бак, отпивая из стакана с золотистой жидкостью. – Агрессивный, вспыльчивый и упрямый. Вот так лучше. – Бак явно подвыпил. Не ему, по мнению Джозефины, было об этом говорить. – Когда он позвонил с просьбой вернуть его в турнир, я отказался. Сразу. Не хотел снова рисковать репутацией, однажды обжегшись.
За плечом Бака она заметила Уэллса, направляющегося в их сторону.
Чем ближе он подходил, тем страшнее ей становилось.
«Пожалуйста, лишь бы он не услышал».
– Простите, мистер Ли, мне правда…
– А потом он вывалил на меня душещипательную историю о том, как ваш магазин пострадал от урагана. Прибавьте тот факт, что вы женщина – уж простите, – и мы сразу поняли, что бывших фанатов это заинтересует. Они такое проглатывают. – Он указал на телевизор рукой со стаканом и усмехнулся. – И посмотрите! Даже сейчас об этом говорят.
Джозефина боялась оборачиваться.
Встретившись взглядом с Уэллсом, она увидела в его глазах шок и осознание, сменившееся сожалением. Господи. Только тогда она посмотрела на телевизор. И изумленно раскрыла рот, когда узнала в женщине на экране себя – причем кадры, судя по голубой юбке, были сняты сегодня.
Внизу красовалась надпись: «Гольфист протягивает руку помощи разорившейся кедди, страдающей диабетом».
По коже пробежал лед, и внутри все сжалось.
Нет. Она просто неправильно прочитала.
– А я говорил Уэллсу. Публика обожает такие истории, – заметил Бак. – Рейтинги, рейтинги, рейтинги – вот что важно. Мы знали, что если все так обставим, ему будет проще вернуться в турнир.
Сердце забилось как бешеное.
Все в баре пялились на нее, восхищенные душещипательной историей о том, какая она бедная и несчастная. Для них не существовало профессионала, у которого можно спросить совета. Для них она была собачкой, которой кинули кость.
Успех и уважение. В этом мире нет ничего важнее – но до последнего ей было далеко. Как эта история скажется на ее репутации? Она была кедди и относилась к работе серьезно. Ей нужно было поддерживать имидж.
На этом имидже строилось будущее «Золотой лунки».
– Скажу честно, – продолжал тем временем Бак, не замечая ее расстроенных чувств. – Я не ожидал, что у Уэллса отрастет сердце. Не думал, что его волнует кто-то, помимо его самого. Оказывается, я не так уж хорошо его знал…
Уэллс поравнялся с Баком.
– Хватит, – бросил он и поспешно добавил: – Джозефина…
– Вы правы, – перебила его Джозефина, глядя прямо на Бака и не обращая внимания на пустоту в груди, которая усиливалась с каждым мгновением. Боже, а вдруг родители тоже это увидят? Нет, точно увидят: они постоянно смотрели новости гольфа.
Она хотела злиться на Уэллса – и злилась. Злилась. Он воспользовался ее несчастьем, чтобы вернуться в турнир. Ну, как минимум не стал возражать. Передал информацию человеку, понимая, что тот выкрутит ее в свою пользу.
И все же: только она имела право ругать своего гольфиста. Больше никто.
– Вы действительно его совершенно не знаете. Может, он и вернулся в турнир ради меня, но сейчас он снова играет, потому что так хочет. Ему нравится гольф. Он великолепный игрок. А вы – ненадежный фанат и друг. И лично я думаю, что это худшее оскорбление. Прошу прощения.
Развернувшись на каблуках, Джозефина на подгибающихся ногах пошла к выходу.
– Погоди, Джозефина, да блин! – прорычал Уэллс, идя следом.
После темного бара светлый вестибюль стал паршивым укрытием, но вместо лифтов она вышла на улицу. Ей нужно было проветриться и подумать. Решить, что делать дальше.
Боже, теперь, когда ситуация начала укладываться в голове, смущение встало в горле комом, а во рту пересохло.
Желание ругаться боролось с голосом разума, напоминавшим, что без этой работы она бы ни за что не смогла восстановить магазин. Уэллс очень помог ей – и он не мог контролировать СМИ. И все же в тот день, стоя по колено в воде в «Золотой лунке», она просила не жалеть ее. А в итоге все обернулось даже хуже, чем она ожидала.
Уэллс нагнал Джозефину у открытого патио, и они вместе вышли из отеля и молча пошли в сторону поля для гольфа, будто одновременно решили, что поговорят там.
– Джозефина, ты должна меня выслушать.
Она стянула туфлю и швырнула ее ему в голову.
– Никому я ничего не должна!
Уэллс пригнулся, и туфля пролетела у него над плечом.
– Да. Сейчас перефразирую. – Его молчание продлилось дольше, чем она ожидала. – Во-первых, я охреневаю с того, что ты за меня заступилась. Боже, Белль. Я тебя не заслуживаю. Веришь? Хотя бы на этот счет?
Глаза защипало.
– И? Продолжай.
Уэллс был похож на канатоходца, балансирующего на высоте небоскреба.
– Когда я позвонил Баку, я просто хотел вернуться в турнир. Я не думал, что все зайдет так далеко. И уж тем более не думал, что из тебя сделают Золушку.
– Не нужно меня жалеть, – задушенно прошептала она.
