Она медленно провела большим пальцем по экрану телефона, и при виде гордости, с которой отец указывал на новую вывеску «Золотой лунки», в горле встал ком. Ее корни были там, в Палм-Бич. Но она пустила новые с Уэллсом – выдержат ли они это испытание?
– Скоро выдвигаемся в аэропорт, – сказал Уэллс, проходя в комнату через смежную дверь. Джозефина поспешно закрыла сообщения и заблокировала телефон. На сердце скребли кошки. – Что такое?
– Ничего, просто смотрю фотки с Таллулой, – солгала она и ощутила на языке острую горечь. – Решаю, какую повесить на стену.
Уэллс понимающе хмыкнул и поцеловал ее в плечо.
– Ничего, до возвращения в Бостон осталось немного. Скоро увидитесь.
Мало того, что она соврала Уэллсу, так еще и лучшую подругу приплела, чтобы избежать неудобного разговора. Совесть кольнуло, подталкивая Джозефину вперед. Заранее выскользнув из потенциальных объятий, она бросилась искать забытые вещи.
– Я… я почти готова.
Уэллс не ответил, и она обернулась. Он наблюдал за ней, хмурый, будто пытался прочитать мысли.
– Все нормально?
– Ну да, а что?
Пристально посмотрев на нее, он покачал головой.
– Да так.
Ее телефон громко завибрировал, но она не стала доставать его из кармана, и воцарилась звенящая тишина.
– Я готова, – сказала она, поспешно застегивая чемодан.
Уэллс взял их багаж и выкатил в коридор. Его клюшки уже улетели в Майами, и, как ни странно, она даже скучала по их весу у себя на плече. Особенно когда они добрались до парковки и их оглушили аплодисменты. С клюшками она хотя бы могла занять себе руки, а так только и делала, что неловко махала поклонникам да поправляла выбившиеся волосы.
Неужели люди правда их ждали?
Охранница поднесла ей бутылку шампанского – подарок одного из фанатов – и Джозефина благодарно ей улыбнулась. Поразительно, но Уэллс даже согласился сфотографироваться с какой-то семьей.
Во всей этой суматохе Джозефина поглядела на Уэллса, и… он выглядел таким счастливым. Даже морщины на лбу немного разгладились. Куда делся гольфист, который месяц назад бросил игру посреди турнира? Сейчас Уэллс постоянно улыбался. Смеялся. Практически вернул себе уровень, каким тот был на пике карьеры, только теперь Уэллс подходил к игре со спокойствием и опытом зрелого человека. Он вырос. Как и она.
Они выросли вместе.
Впервые в жизни у нее появился человек, с которым она могла разделить взлеты и падения своей болезни, чего она совершенно не ожидала. Но Уэллс все сделал правильно.
Вместе они были грозной командой.
И она не могла оставить его, так и не выяснив, как далеко они смогут зайти.
Уэллс сел в постели и посмотрел на Джозефину, проследив взглядом линию ее обнаженного плеча, после чего неохотно встал и направился на кухню. Налил стакан воды, поставил его, не отпив ни глотка, и уперся руками в столешницу.
Джозефина вела себя странно – но только в десяти процентах случаев.
Остальные девяносто процентов она была все так же невероятна. Улыбалась, дразнила его, таяла от прикосновений, поражала проницательностью во время просмотра старых трансляций «Мастерс», когда они лежали вместе на кожаном кресле, завернувшись в плед. Честно сказать, Уэллс с радостью бы просидел так всю оставшуюся жизнь, слушая, как Джозефина с влажными после ванны волосами бормочет ему на ухо замечания.
Он был так чертовски счастлив, что сердце не выдерживало. Билось все чаще, чаще и чаще при каждом взгляде на Джозефину.
Но эти десять процентов. Они грызли его. Очень сильно.
Время от времени, когда она думала, что Уэллс не смотрит, он замечал, как она пялится в пустоту. Или лежит в темноте, напряженная, без сна. А еще она перестала доставать при нем телефон. Только иногда он ловил ее за разговорами с Джимом, но она вешала трубку до того, как Уэллс успевал что-то услышать.
Уже трижды он спрашивал, все ли в порядке, и она заметно кривила душой – что было совершенно на нее не похоже. Джозефина была самым честным человеком из всех, кого он встречал. Это была одна из миллиарда причин, по которым он влюбился в нее.
Может, она просто… не любила его в ответ?
Вполне возможно. Вполне объяснимо.
Уэллс даже винить ее не мог. Конечно, тогда он пострижется в монахи, даст обет молчания и уедет жить на какую-нибудь сраную гору, но он прекрасно все понимал.
Или просто отвлекал себя от правды этими ужасными мыслями.
Потому что глубоко в душе он знал, с чем связаны эти десять несчастных процентов, и пора было перестать избегать разговора. Точнее, того, к чему этот разговор мог привести.
Повесив голову, Уэллс поддался животному ужасу.
Потом снял телефон с зарядки и вышел на балкон. Подставив лицо приятному майамскому бризу, секунду помедлил – и набрал Джима. Было поздно – начало двенадцатого, – поэтому, когда отец Джозефины ответил, в его голосе звучала тревога.
– Уэллс? Все нормально?
– Да, все хорошо. С Джозефиной все в порядке, она спит.
По ту сторону трубки раздался выдох.
– Хорошо, это хорошо. Так в чем дело?
За перилами балкона раскинулся Майами, на горизонте блестел океан, но ничего из этого Уэллс не видел. Только прекрасную девушку, спящую в его постели. Ту самую. Его единственную.
