– Господи, – произнес папа. – Господи.
И всё.
Внутри у меня что-то обрушилось.
Я вернулась в большую комнату – за спиной будто бы катилась волна ужаса, – но была спокойна, я ведь уцелела. Вернулась домой. Вот только не мог папа произнести таких слов. Он никогда не говорил так.
На миг я испытала облегчение. Вот они сидят вместе, вся моя родня. В уюте, безопасности, как всегда. Однако папины слова рассеяли последние остатки чувства защищенности.
Я повернулась к телевизору.
Тут я его и увидела.
Молодой человек – наверняка студент, подумала я. Танки катились по проспекту Чанъаньцзе – и вдруг на широкой магистрали мелькнула крошечная фигурка. Камеры государственных пропагандистских каналов поймали ее в фокус, будто бы не в силах оторваться, как и мы. Я, зачарованная ужасом, придвинулась ближе. Одинокая фигурка перед громадами танков: нечто непредставимое, будто айсберг плывет по теплым гавайским водам. Поначалу мне не удавалось собрать эту сцену во что-то разумное. Фигурка перед колонной танков казалась до смешного крошечной. Тем не менее неизвестный заявил о своем присутствии: первый подкативший к нему танк попытался вильнуть, но он танцевальным движением придвинулся ближе, преградив путь боевой машине.
Я смотрела будто бы под гипнозом – и внутри что-то менялось. Приглушенное ощущение, пока не сформировавшееся понимание, трепет, который испытываешь перед страшным событием. Страх объял меня прежде, чем я отдала себе в этом отчет. Движения молодого человека показались мне знакомыми. Подступило узнавание. Сбоку у него свисали две сумки. То, как он перекинул их через плечо, как подчеркнутым движением забросил их за спину. Артистизм всех его действий.
И тут до меня дошло.
Передо мною был не он. А… она.
На ней была просторная белая рубаха и простые черные брюки – так она одевалась всегда, когда принимала мужское обличье.
Танк двинулся снова. Она еще одним танцевальным движением преградила ему путь. Я видела мерцающую картинку на экране телевизора. Я моргнула, потому что осознание еще не наступило: то была умозрительная сцена, пока не проникшая в самую суть моего существа – на несколько секунд мне удалось притвориться, что передо мною просто обман зрения.
И все же она была там. Аньна… была там.
Она остановила целую колонну танков. Я подумала: еще не поздно, уходи. Убегай, пожалуйста, прямо сейчас. Сделай это ради меня, я тебя умоляю.
Вот только она не собиралась убегать. Это я видела отчетливо. Стремительным движением она взмыла на броню ближайшего танка, так и не бросив сумок, в которых раньше лежала ее мужская одежда. Забралась на первый танк, присела там ненадолго, будто решив облегчиться. Аньна была самым ярким и блистательным человеком, какого мне довелось узнать в жизни. Но она умела быть очень грубой, ей это нравилось. Ее, видимо, забавляла мысль, что в последние секунды жизни останется в
Потом она спрыгнула обратно. Мне говорили, что тут раздались выстрелы, хотя по телевизору этого было не слышно. Возможно, стреляли в последней попытке ее напугать. Заставить спастись бегством.
Не вышло. Танк еще продвинулся вперед, и опять она встала на его пути.
Из-за нее остановилась вся колонна. Мадам Макао сумела преградить путь непобедимой Народной освободительной армии. Не было на земле другого человека, которому это было бы по силам.
Только Аньне. Потому что она это сделала.
Тут – как оно всегда бывает – солдаты вышли из оцепенения, несколько человек шагнули на проспект, чтобы ее схватить.
И больше ее никто не видел.
К этому моменту я уже стояла на коленях, зарывшись лицом в ладони, и кричала ей во весь голос: беги. Я рыдала так, что тело едва не разрывалось от воплей, но мне именно что и хотелось разорваться – хотелось больше всего на свете.
Родные, видимо, решили, что я потеряла рассудок. Они и вообразить себе не могли, что значат для меня кадры на экране нашего телевизора, – никто не мог себе этого вообразить. И все же семья сгрудилась вокруг меня. До меня дотрагивались – коротко, боязливо, как дотрагиваются до умалишенных, – родителей явно ошеломила моя реакция. Потом мне рассказали, что, прежде чем потерять сознание, я шагнула к телевизору, протянув вперед руки.
Об этом мне сказала мама. В кои-то веки очень доброжелательно.
Дальше много дней прошло как в тумане. Хотя за спиной у меня была плохая подростковая привычка, вряд ли я когда-то хотела расстаться с жизнью. Тем не менее в первые недели после «исчезновения» Аньны я почти совершила что-то подобное. Некоторое время я балансировала на краю.
А потом случилась еще одна вещь.
Я получила письмо с уведомлением, что мне одобрена стипендия для учебы в Канаде. Мама – возможно, под давлением папы – согласилась оплатить мне билет на самолет. Она, разумеется, всячески демонстрировала свое недовольство, но мне кажется, случившееся со мной ее напугало и она в своем роде даже радовалась, что может сделать мне такой подарок.
Она крепко обняла меня в аэропорту.
