Я ушла к себе в комнату, разделась. Шторы были почти задернуты, сквозь них пробивалась узкая полоска света – но его хватило, чтобы разглядеть в полусвете синяки. Все предплечья и плечи у меня были в багровых пятнах. А на икрах и коленях мелкие порезы. На животе сиренево-желтый синяк. Маленькие груди обвисли. Твердый лобок выпирал, проступая сквозь кожу. Я всегда была худой, а теперь превратилась в ходячий скелет. Как будто с меня содрали всю плоть, осталась чуть-чуть, увядшая, никому не нужная, истаивающая во мгле. Я легла в кровать. А когда снова открыла глаза, свет в комнате изменился, побледнел – дело шло к вечеру. Я вылезла из-под одеяла, сморщилась – синяки и суставы болели. Прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. Оделась, выскользнула из дому.
У Налетчиков в этот день была назначена встреча. Но после всего случившегося трудно было сказать, соберутся они или нет. Тем не менее я сочла своим долгом пойти. Своим последним долгом. Мы договорились встретиться в университете – это, по счастью, означало, что можно не соваться на площадь, запруженную военными. Не пошла я и в Треугольник. Договоренность была собраться в старом зале, где я когда-то познакомилась с Аньной.
Они оказались на месте. Все, кто уцелел. Минь, Цзинь Фэн и Пань Мэй. Пришла и Аньна. Когда я появилась, они негромко разговаривали. Поздоровались, Пань Мэй дотронулась до моего плеча. В тот миг я почувствовала, что сейчас не выдержу. Потому что вспомнила, что случилось с Ланем. Как он пошатнулся и упал. Как это было противоестественно: доля секунды – и человеческая жизнь угасла как свеча. Из чувства самосохранения я вытеснила из головы этот образ. Посмотрела на Миня. Лицо его было в ссадинах и синяках, один глаз – он глядел дико – обволокла черная тень, второй на его фоне казался совсем маленьким. Но хотя черты его распухшего лица изменились до неузнаваемости, он говорил своим прежним голосом. Тихо что-то втолковывал Аньне. Вот только в голосе слышалось что-то новое, какое-то почти детское хныканье. Минь раз за разом повторял одно и то же:
– Мы донесли его до скорой. Но это ничего не изменило. Их остановили военные. Они останавливали скорые, выезжавшие с площади. Всё блокировали. Не знаю, зачем они это делали. Но они останавливали скорые, выезжавшие с площади. Так что это ничего не изменило. Когда его привезли в больницу, уже ничего нельзя было изменить.
Слова его долетали до меня мягким дуновением, он повторял их снова и снова, как будто не вполне понимая, что говорит, а потом я моргнула, и дыхание у меня перехватило – смысл слов прояснился. Я поняла, что говорит Минь, но смысл сказанного до меня не доходил.
– Лань не выжил? – негромко спросила Аньна у Миня.
Минь хотел сказать что-то еще, но не смог выговорить необходимое слово и просто кивнул головой.
А потом заплакал.
Она обняла его.
Не помню, о чем еще мы говорили в тот день. Цзинь Фэн – про то, что делать в следующие недели, он предлагал нам всем затаиться, потому что репрессии наверняка продолжатся, последуют массовые аресты. Оказалось, он все предвидел правильно, но в тот момент мы были слишком выбиты из колеи, чтобы осмыслить его слова.
Потом все разбрелись, остались только мы с Аньной. Переглянулись, и по спине у меня прополз холодок. Мне казалось, что она не имеет права участвовать в нашем горе – ее же не было на площади во время расправы. Ее, собственно, не было рядом с нами довольно давно. Видимо, холодность проявилась у меня на лице, потому что Аньна смутилась, что бывало с ней крайне редко. Подошла к роялю, опустила руки на клавиши, начала играть негромкие арпеджио – они угасали во мгле.
– Мы здесь с тобой и познакомились.
– Да.
Я с трудом выдавила это слово. Меня вдруг обуяла страшная злость.
– Кажется, это было очень давно, – пробормотала она.
– Это что-то меняет?
Она не ответила. Отвернулась.
– Выходит, ты была права, – продолжила я, давая волю накопившейся горечи. – С самого начала было ясно, что студенты потерпят поражение. Ты все правильно предсказала. Наверное, ты теперь очень… довольна собой.
Она поморщилась. Едва ли не в первый раз я поняла, что больно ее ранила. Что-то внутри шептало: прекрати, – но я не могла сдержать обуревавших меня чувств.
– Все это было бессмысленно. О чем ты любезно нас уведомила.
Она посмотрела на меня – лицо совершенно незащищенное. Я увидела, что она страшно устала – под глазами круги, никакой косметики, – и эта ее уязвимость, совершенно непривычная, затронула новые струны в моей душе. Но злость не позволяла мне это признать. Я злилась на Аньну. И на весь мир.
Аньна слабо улыбнулась.
– Видимо, я была одновременно и права, и неправа, – произнесла она тихо.
Я холодно взглянула на нее.
– Наверное, бороться все-таки стоило. Иногда полезно дать сдачи, пусть оно и обойдется тебе дорого, потому что в противном случае…
– В противном случае что?
– Ты всю жизнь проживешь в страхе, – пробормотала она.
Улыбнулась чуть ярче – глаза блестели, но в лице сквозила печаль.
Посмотрела на меня – во взгляде доброта.
