Он продолжал истекать кровью. В первый момент я опешила. А потом все стало происходить как-то автоматически, вопреки моей воле. Я произнесла тихо, почти шепотом.
– Да, я здесь.
– Мам, прости меня. Прости, пожалуйста. Я тебя люблю.
Я как могла старалась говорить тихо, без срывов, проглатывая рыдания.
– Все хорошо. Ты поступил совершенно правильно, сынок. И я тебя очень люблю.
Я накрыла его руку своей. Ладонь его оказалась совсем холодной. Вряд ли он почувствовал мое прикосновение. А вот во взгляде его что-то изменилось. Он был на грани бессознательности и яви. А потом лицо слегка расслабилось – и в момент смерти на нем появилась слабая улыбка. В последние секунды жизни от него исходили тепло и покой. И я по сей день верю, что благодаря моим словам.
Я вынуждена в это верить.
Настало утро. Примерно в половине пятого снова включили свет. Я не видела своими глазами, как двое студентов – рискуя жизнью – подошли к выстроившимся в ряд военным. Это был немыслимо отважный поступок, военные не стали в них стрелять – и студенты смогли попросить о перемирии. Из архивов мы знаем, что командир военных произнес следующие слова:
– Ваше время ограничено, но, если вы сможете это сделать, это будет достойный поступок.
Так установилось хрупкое равновесие. Военные выдвинули следующее требование: «Разойтись быстро. В противном случае мы выполним приказ зачистить площадь – и будет кровопролитие».
Особенно бессовестными выглядят последние слова – «будет кровопролитие», хотя площадь уже усеяна мертвыми телами.
Если принять в расчет то, через что мы уже прошли, чему научились, – было принято единственное правильное решение. Мы устроили голосование. То был последний демократический мандат, который нам довелось использовать. Убитых и раненых насчитывалось слишком много, мы решили покинуть площадь.
Государство одержало победу.
Занималась заря, и я с облегчением осознала, что осталась в живых. Кроме этого, я почти ни о чем не думала. Голубоватый свет озарил почти невыносимое зрелище – люди брели прочь, поддерживая друг друга.
Нас выпускали наружу, и тут я вздрогнула – в лицо неожиданно ударила вспышка света. За оцеплением дожидалась иностранная съемочная группа. Ко мне обратилась американская журналистка:
– Что вы чувствуете?
– Мне… нечем дышать.
– Как, по-вашему, есть погибшие?
Я посмотрела на нее в изумлении. Несмотря на все пережитое, я понимала: ответив на этот вопрос, я могу перечеркнуть собственное будущее. Но мне уже было все равно. Внутри поднялась жаркая волна. Я жива – и меня раздирает ярость.
– Разумеется. Среди студентов много погибших. Я это видела своими глазами.
Я отвернулась. И побрела прочь.
Не помню, как добралась до дома. На лице маска из грязи и пыли. На левой руке кровь того студента из санитарной палатки – она запеклась и побурела. Я пошла в ванную и отскребала ее, пока кожа не порозовела и не стала саднить – но мне не хотелось останавливаться. Приняла душ, зажмурив глаза, ощущение воды на теле было смутным, отстраненным, как будто кожа превратилась в твердый, омертвевший барьер, стала панцирем. Во мгле, наполнявшей голову, бил набат – пульсирующая боль, отдававшаяся во всем теле. Вода текла по лицу, заливала глаза. Потом, сама того не сознавая, я вылезла из ванны. Стало холодно. Первое внешнее ощущение. Я обхватила себя руками. Что-то накинула.
Папа с мамой уже встали, а брат спал. С папой мы встретились в прихожей. Вид у него был страшно измученный. Но он не стал меня ни в чем упрекать. Подошел вплотную и обнял очень нежно, едва дотрагиваясь. Я попыталась улыбнуться, утешить его. Но мышцы лица будто затвердели и не двигались – я обратилась в камень. Папа прикасался ко мне очень ласково, прямо как в детстве. Но я ничего не ощущала. Одно онемение.
Маму я застала на кухне. Она посмотрела на меня так, как не смотрела еще никогда. Миловидное лицо перекошено, в углах рта морщины, в глазах странный приглушенный свет, нечто среднее между яростью и бредом. Когда папа отошел, мама тоже приблизилась ко мне – и я была уверена, что она меня сейчас ударит. Вместо этого она потянулась к моему лицу, но дотронуться не дотронулась. Смотрела на меня так, будто я только что сказала что-то странное: озадаченное лицо перекосила мучительная гримаса. Я молчала. Мамин взгляд сделался смутным, она уставилась в пол. Заколебалась, вспоминая, что хотела сказать, а когда наконец заговорила, то шепотом:
– Я… оставила тебе курицы в духовке.
Она отвернулась. И тут наконец на глаза мне навернулись слезы.
