– Может быть, все еще и не кончено. Кто знает? Может, настанет час, когда Наглые Налетчики еще сыграют свой последний спектакль!
Я поджала губы.
– Это как скажешь, – пробормотала я.
Отвернулась, пошла прочь. Но успела сделать лишь несколько шагов – Аньна заговорила снова.
– Лай, – окликнула она меня.
Я обернулась к ней в последний раз.
Она шагнула ближе, подняла руку. Слегка улыбнувшись, сделала знак V – виктория.
Я посмотрела на нее. В тот момент она показалась мне не такой, как всегда, – очень уязвимой. В глубине души мне хотелось ответить на ее жест. Но злость и беспомощность завязались в груди в узел, и я единственный раз за все время почувствовала к ней презрение.
Развернулась, ушла. Не оглядываясь.
Ранний вечер четвертого июня. Таким я Пекин не видела еще никогда. Улицы перегорожены выгоревшими баррикадами, похожими на допотопных чудищ. Скелеты подожженных машин, осевших на асфальт. Выбитые стекла домов, кучи мусора – в предвечерних сумерках они напоминали погребальные костры. На боковых улочках попадались одинокие прохожие – казалось, что когда-то людный город население покинуло много веков назад. Время от времени мимо проносилась военная или полицейская машина, свет фар пробивался сквозь серую муть, рокот двигателя постепенно затихал – будто некое примитивное существо уползало прочь сквозь подлесок. Город словно лежал в руинах, его полужизнь отражало состояние моего разбитого контуженного рассудка.
Я вернулась домой, забралась в постель. Лежала и думала про Ланя. Не могла не думать. Все гадала – может, в больнице допустили ошибку, перепутали, умер не он, а кто-то другой. Мне было очень нужно, чтобы он выжил – такой необъятный, добрый и ласковый: от его огромного тела исходило столько тепла. Не могла я себе представить его мертвым, безжизненным в каком-то там морге – странным, отрешенным, не имеющим ничего общего с человеком, которого я когда-то знала.
Мне трудно было представить себе, что я больше никогда не услышу его голоса. Что он не присоединится к нам. При этом я понимала: Ланя больше нет. Думала о последних моментах его жизни. Кто-то держал его за руку? Ему было спокойно? Или наоборот – одиноко, страшно, внутри бился крик страха, а сам Лань не понимал, почему с ним такое происходит?
Я лежала, в глазах остывали слезы, внутри все опустело, осталась лишь одна связная мысль. Вне зависимости от того, сколько я проживу и что будет дальше, от этого мне уже никогда не уйти.
А утром, перед тем как открыть глаза, я подумала про Аньну: какой она предстала мне накануне, насколько хрупкой стала. Более того – меня поразили ее слова: «Может, настанет час, когда Наглые Налетчики еще сыграют свой последний спектакль!» – и это странное, почти чужое выражение ее лица, нечто среднее между надеждой и безумием. Я вся сжалась внутри, поняв, что была к ней несправедлива, вот только бывают моменты, когда приходится до последнего цепляться за свою злость, потому что отпустил – и тебе останется только боль. Я понимала, что Аньна тоже прошла сквозь ад, что не меньше моего, а может, даже сильнее горевала по Ланю – ведь она его знала лучше.
А еще я вспомнила тот ее последний взгляд. Ее слова – «Наглые Налетчики еще сыграют свой последний спектакль», – произнесенные со странным тихим вызовом. Чем больше я про это думала, тем отчетливее понимала, как сильно это отличается от ее обычного поведения. Мысли мои были неотчетливыми, бессвязными, оставались подспудным ощущением – как предмет на краю поля зрения, который толком не разглядишь.
Я откинулась обратно на подушку. Не по силам мне было выйти из комнаты, общаться с родными. Но наряду с осмыслением ужаса последних событий мысль об Аньне, о том, как она себя вела, все навязчивее вторгалась в голову. Она говорила со мной, но обращалась, судя по всему, к самой себе: «Может, настанет час, когда Наглые Налетчики еще сыграют свой последний спектакль!» А что, если она утратила рассудок? Так была потрясена случившимся, что перестала мыслить здраво? Или – ведь я ее хорошо знаю – дело в чем-то еще?
Я попыталась вытеснить эти мысли из головы. Да, в тот момент я от Аньны отвернулась, но, с другой стороны, она отвернулась от нас всех задолго до того. Мне нечего было стыдиться. Неважно, что с ней сейчас происходит, все кончится хорошо: мы еще раз поговорим и всё выясним. Исцелим раны словами, и как-нибудь – хотя как именно, мне тогда было не представить, – жизнь вернется в нормальное русло.
Из спальни я вышла вскоре после полудня. В доме было на удивление тихо. Я пробралась в большую комнату – мама, папа и брат сидели перед телевизором. Они смотрели государственный канал – зернистые прерывистые кадры, на которых танки катились по проспекту Чанъаньцзе. Даже после всех своих слов в адрес студентов мама смотрела в угрюмом молчании. Никто не мог одобрить случившееся, кроме разве что репортера, который восторженно вещал, что коммунистическая партия Китая спасла страну от отщепенцев-террористов.
Во рту пересохло. Я ушла на кухню, налила себе стакан воды. Услышала папин голос.
