На улице, ведущей к аббатству Святого Бенедикта, всадники наткнулись на толпу людей. Заметив графа, некоторые поспешили удалиться, а уходя, то и дело оборачивались, словно боялись удара сзади. Но большинство собравшихся не обратили на Монфора и Эймерика никакого внимания. Они были увлечены речью глашатая, стоявшего в середине толпы, и время от времени перебивали его гневными восклицаниями:
– Будь проклят этот доминиканец!
– Почему бы не сжечь ведьму, а добрых людей оставить в покое?
– Убийцы – Монфоры. Они думают, что мы этого не знаем?
Кивнув графу и обнажив мечи, стражники направили коней прямо в толпу. Короткое изумление – и люди бросились врассыпную, толкая друг друга. Один споткнулся, другой потерял шляпу.
– Священник! – крикнул кто-то. – С каких это пор кровосмешение больше не грех?
Эймерик разглядывал убегавших. На мгновение встретился глазами с молодым человеком, который в первый приезд инквизитора в Кастре говорил: «Да здравствуют
Посреди улицы остался один глашатай, пожилой мужчина с перекинутым через плечо небольшим барабаном и красно-белым пером на широкополой шляпе.
– Что ты тут делаешь? – спросил граф, подходя ближе.
– Читаю указ по распоряжению сеньора д’Арманьяка.
– Наверное, тот, который я ему послал, – заметил Эймерик.
– Прочти нам, – приказал граф.
Старик развернул листок и начал громоподобным голосом, как будто вокруг все еще стояла толпа.
– Мы, Николас Эймерик, по милости Божией инквизитор еретических грехов и представитель апостольской власти, призываем вас, жителей Кастра, во имя Святой Троицы, избавиться от зла, которое укоренилось в этом городе и стало причиной скорби и кровопролития по вине дьявольских наклонностей нескольких извращенных людей. Поэтому приказываем сообщить нам, нашим братьям или епископу, имена тех, кто словами или действиями проявил враждебность к святой Римско-апостольской католической церкви, нарушил ее учение или совершил преступления против Господа и против людей. Имя того, кто подчинится и выполнит свой долг, останется в тайне. А уклонившиеся будут признаны виновными в том же грехе, что и преступники, будут так же судимы и подвергнутся такому же наказанию. Писано в Кастре 13 июля 1358 года, на седьмом году понтификата папы Иннокентия.
– Вам стоило пообещать денежное вознаграждение, – заметил граф. – Это город купцов.
– Посмотрим, кто победит, купцы или Церковь, – сухо ответил Эймерик.
Тем временем они подошли к аббатству. Небольшой клочок земли перед воротами был вымощен камнем. Высокие стены внушительного строения покрывала красная пыль. Среди вершин дубов – по всей видимости, внутри аббатства находился большой внутренний двор, – возвышалась колокольня, квадратная в основании, высокая и изящная. Прочные ворота на многочисленных входах, кроме тех, которые, скорее всего, вели к конюшне, были закрыты. Бенедиктинцы явно не хотели, чтобы внутрь заглядывали любопытные.
Главный вход, тоже запертый на несколько засовов, располагался под огромной аркой с толстой решеткой. Сбоку стояла сторожевая будка. Туда и направился граф, передав своего коня и лошадь Эймерика страже.
Гостей встретил очень церемонный молодой высокий монах и провел через маленькую дверцу за будкой прямо во двор аббатства.
– Настоятель сейчас в гостевом доме, если пожелаете, мы пройдем туда.
– Казначей здесь? – спросил граф.
– Отец Теодор? Скорее всего, в главном зале монастыря.
– Давайте отведем отца Николаса к аббату, а потом вы проводите меня к отцу Теодору.
Когда они шли по двору, где раскидистые деревья дарили тень и прохладу, Эймерик заметил, что у молодого бенедиктинца не было тонзуры, как предписывается его орденом. А ряса казалась шелковой и мягко шуршала при каждом движении.
Под вековым дубом перед внутренним двориком, у входа в центральную часть аббатства, стояли человек десять юношей в синем и красном светском платье. Они оживленно болтали между собой и то и дело смеялись.
– Вы даете кров светским? – с любопытством спросил Эймерик.
– Нет, что вы, – улыбнулся бенедиктинец. – У нас вообще нет места, где можно разместить странников, и дома призрения тоже нет. Это слуги.
– Как у вас их много.
– По пятеро на монаха, – пошутил граф. – А уж сколько служанок, – и расхохотался.
Бенедиктинец бросил на него укоризненный взгляд, но отвечать не стал. Эймерик тоже промолчал, лишь нахмурился.
Гостевой дом представлял собой невысокое здание, притулившееся к западной стене аббатства. За большой входной дверью тянулся длинный коридор, где через равные промежутки стояли мраморные скамейки. Стены были расписаны фресками из жизни святого Бенедикта, сделанными талантливой рукой, но уже чуть-чуть поблекшими.
