Эймерик ответил не сразу. Налил в кружку вина и медленно сделал глоток.
– Я понимаю, о чем вы, – сказал он уже не так сурово, – но прежде чем объясню свою точку зрения, хочу, чтобы вы были со мной полностью откровенны. Мне пришлось самому и довольно долго раскрывать секреты дома Монфоров. Вы не предупредили меня ни о чем. Я хочу знать – почему? И не повторяйте, что у вас не было времени.
На лице отца Короны появилось неподдельное смущение.
– Это правда, я мало рассказывал, – признался он, сглотнув пару раз. – Приехав сюда, я так же, как и вы, отправился в Отпуль. Ко мне тоже подошел сеньор Пикье и повел к Софи…
– Что же дальше?
– Не хватит слов, чтобы описать, какое сострадание вызвало у меня это бедное существо. Девушка такая чувствительная, нежная, а они заперли ее в крошечной каморке без окон. К тому же отец ненавидит дочь и не скрывает своего намерения ее убить!.. – голос отца Короны задрожал. – Признаюсь, я испугался, когда вы приехали. Считал вас непреклонным, жестоким, бесчеловечным. Да, вас действительно возмутили условия, в которых жил Раймон, но вы лишь рассердились и больше ничего. Вы нагоняете на людей страх.
Такие слова удивили Эймерика, но совсем не обидели. Он сделал еще один глоток и поставил кружку.
– Вы боитесь, что я причиню вред Софи, а она этого не заслуживает, – спокойно сказал он.
– Даже если заслуживает, она уже достаточно страдает.
Эймерик вздохнул.
– Бедный отец Хасинто, – обычно сурово сжатые губы Великого инквизитора тронула едва заметная улыбка. – Как вы наивны. Это ремесло уж точно не для вас.
– Почему вы так говорите? – казалось, такие слова задели отца Корону.
– Потому что вы слишком легко позволяете себя обманывать. Нет, я не о Софи. Помните, что произошло в галерее Отпуля?
– Когда Софи вышла из маленькой дверцы? Да.
– Пикье держал ее за цепочку. А чтобы заставить пойти обратно, так резко дернул, что девушка чуть не упала.
– Да, но…
– Вы считаете, так поступил бы преданный и заботливый человек, за которого выдает себя Пикье? А?
– Он боялся, что ее увидит граф, – нахмурился отец Корона.
– Если бы граф находился поблизости, – покачал головой Эймерик, – поведение Пикье было бы оправданно. Однако мы с вами никого не видели. Он мог просто подойти к Софи и взять ее за руку. Но, видимо, Пикье не привык так делать. Странновато для человека, который всем рассказывает, какой он хороший.
Пораженному словами Эймерика отцу Хасинто было трудно признать, что тот прав.
– Когда мы пришли к Софи, – сказал он, – переживания Пикье показались мне искренними. Он боялся, что я обвиню девушку в колдовстве.
– Передо мной он разыгрывал тот же спектакль. Хотел перестраховаться, и с вами ему это удалось. Со мной – нет, потому что я от природы недоверчив. Как видите, черты моего характера, так испугавшие вас, позволили мне здраво оценить происходящее.
– Возможно, – отец Корона позволил себе улыбнуться. – Надеюсь, они помогут вам понять корни так называемого катаризма красильщиков, о котором я недавно говорил.
– Понять – да, но не оправдать. Даже в этом случае, – в голосе Эймерика снова зазвучали металлические нотки, – вы грешили наивностью. Люди могут стремиться к чистоте, но это не значит, что они хороши. По словам Эмерсенды, «хорошие» красильщики уже собираются выдать неверных. Готов поспорить, они были бы в восторге, если бы увидели Софи де Монфор на костре. Именно потому, что, как вы справедливо заметили, причина их катаризма – в ненависти к графу и остальной знати, – Эймерик развел руками и подпер подбородок. – Послушайте моего совета, отец Хасинто. Не доверяйте никому, а особенно тем, кто хочет выглядеть особенно добродетельным в глазах других. Человек не может быть идеальным – жизнь не дает нам таких возможностей.
Отец Корона, вероятно, собирался что-то возразить, но в дверях вырос массивный силуэт.
– Что я вам говорил? – громогласно воскликнул гость. – Таверна – вот самое подходящее место для монахов. Именно поэтому я их так люблю и одариваю!
Довольно неохотно встав, Эймерик последовал за графом де Монфором. Епископ устроил обед в роскошной столовой. На белоснежной скатерти с вышитыми краями сверкали золотые и серебряные кубки и кувшины. Посреди зала возвышалась чаша – тоже золотая, – в которой гости могли помыть руки. В качестве закуски подали паштет, потом – сыры, дичь, птицу и рыбу. На десерт – всевозможные сладости.
За обедом граф и епископ оживленно обсуждали дела. Епископ считал, что десятина очень мала, а граф сетовал на жадность наместника, который потребовал выплачивать взнос на выкуп короля из английского плена. Они решили побыстрее выселять крестьян из Отпуля, чтобы те снова возделывали земли между Кастром и Черными горами. А требования наместника граф собирался удовлетворить, введя новый налог на окрашивание тканей, часть которого покрывала бы убытки прелата.
Эймерик рассеянно слушал, отвечая, лишь когда к нему обращались. Ел мало и почти не притронулся к кушаньям в глиняных горшках. Ему было тошно от жары и сильных запахов, наполнявших зал.
