Дмитрович поднялся из-за стола, достал большой в ярко-зеленую клетку носовой платок, высморкался. Затем аккуратно сложил платок и положил его в карман. Он остановился у окна, спиной к Метельскому, сказал подчеркнуто равнодушно, безразлично:
— Можешь не рассказывать — и так все знаю. Знаю про твои визиты в другое министерство, знаю про твою докладную — все знаю…
«В самом деле, знает, — с уважением подумал про него Метельский. — С таким бороться — дело не простое, если вообще не безнадежное… Ну-ну, — сразу же, подбодрил он себя, — разве ты заранее об этом не догадывался?»
Дмитрович, заложив руки за спину, по-прежнему рассматривал что-то за окном и говорил медленным, занудным голосом:
— Я вот о чем думаю… Ну, работали мы с тобой… Дружно, кажется, спокойно работали. Я тебя не подминал, особенно не надоедал, не вмешивался в твои распоряжения. Ты вон целое управление вычислительной техники тут открыл — скажи, разве я хоть словом обмолвился?.. Зачем же ты так действуешь — крадучись, тайком?
— Не тот разговор, Николаевич, — поднялся и подошел к нему Метельский. — Мы с тобой не пионеры из одного звена, которые никак не могут решить, кому быть звеньевым. Перед отъездом в Москву я сделал попытку склонить тебя к моей задумке — но увидел: не получается. Тогда и решил действовать самостоятельно. А уж тут ты не можешь меня упрекнуть. Сам понимаешь, мы не кресла с тобой делим — по-разному смотрим на будущее нашей организации. Тебя можно понять — я, как выходит по-твоему, замахиваюсь на самое дорогое для тебя, на твое кровное дитя. Но пойми меня и ты. Управление со специализацией наподобие нашего нынешнего нужно министерству, и оно обязательно будет существовать, какие бы реформы ни проводились. Мою же идею, родившуюся в недрах этого же управления, задушить было легче легкого. Всего лишь одной фразой: работы не по профилю. Но мне эта идея тоже очень дорога — можешь ты понять меня, как я понимаю тебя? Поэтому я вынужден был тщательно скрывать ее, прятать от злого глаза, вынашивать, пока она сама не заявит о себе фактами. И вот я собрал эти факты…
— Факты твои не слишком убедительны, — сказал Дмитрович, — я занимался тут делами отдела Кунько — завалов достаточно, особенно в группе этих программистов…
— Так, наверно, и есть, и все же…
Дмитрович не дал ему договорить. Он отвернулся от окна, минуту постоял, как бы раздумывая, затем направился к вешалке, где висело его пальто.
— Хорошо, что ты не слишком-то хитрил, — сказал он, натягивая на свое грузное тело пальто, — это уже хорошо… Не люблю змееподобных противников.
— Значит, все же противников?
— А как же иначе? Теперь мы будем бороться с тобой в открытую… Сам понимаешь: я не позволю, чтоб у меня же под носом разваливали то, что я строил годами.
— Ясно, — сказал Метельский и почему-то спросил: — Но почему змееподобных?
— Потому что кусают ниже пояса, — расхохотался Дмитрович.
«Да, непросто с ним будет, ох как непросто», — подумал Метельский, выходя из кабинета.
В воскресенье утром Антонина проснулась с таким беззаботным, легким настроением, какого давно уже не испытывала. Немного ломило спину от вчерашней работы на капусте, болели руки, однако голова была свежей, ясной, мысли какие-то мимолетные, светлые — как определила она, певучие. Антонина и в самом деле негромко напевала одну из тех мелодий, что пели вчера в автобусе, только что это было — «Косил Ясь конюшину» или же новая, какую заводила Надя Кротова, — она и сама бы не могла сказать. Просто в голове, в ушах возникал и звучал мотив, и Антонина, убирая в комнатах, наводя порядок в ванной, готовя завтрак, пока Алексей и дети умывались, в такт этому мотиву выдыхала воздух, потому что пела, хотя и неслышно, сама для себя, и все же пела, радуясь вчерашней поездке, тому доброму предчувствию, что родилось еще вчера днем, созревало, укреплялось ночью и теперь вот проявилось в ее бессловесной песне.
Алексей, наоборот, был хмур, подчеркнуто молчалив. Вечером не стал слушать рассказ Антонины про поездку, уткнулся в газету, потом молча разобрал, постель, постелил ее на свою кушетку и стал читать при свете торшера. Когда он уснул, Антонина не слышала, потому что сама, как только дотронулась щекой до подушки, словно куда-то провалилась.
Сегодня он не сказал еще ни слова. Все делал молча — одевался, мылся, завтракал. Антонина тоже разговаривала только с детьми…
Еще сутки назад эта показная, неприязненная, злая молчаливость мужа обидела бы, больно ударила по сердцу. Она стала бы допытываться, выяснять причины этой злости, говорить какие-то жалостливые или раздраженные слова, и Алексей, наверно, ответил бы ей тем же — может, он и надеялся как раз на это, может, и ждал как раз этого, чтоб вылить, выразить недовольство женой, ее частыми отлучками из дома, задержками на работе, ночными сменами, да и вообще всем, что происходило в их жизни в последнее время.
Конечно, он доказывал бы свое точно так же, как и Антонина, и еще одна ссора снова не принесла бы никакого облегчения ни ему, ни ей, скорее наоборот, еще более отдалила бы их друг от друга.
