— Так вот, — Антонина медленно обвела взглядом всех, кто находился в комнате: Тимченко и Межар вчера часов до трех ночи работали на машине, могли бы сегодня и не приходить, но вот нет же — пришли и работают, торопятся поскорей разделаться с задачей; за столами Куца и Курдымовой — никого, сейчас где-нибудь на заводе или в министерстве торговли, ставят первое приспособление; Надя Кротова вся напряглась, ждет, что скажет Антонина; Панкова качает головой, недоверчиво улыбается, — эта никому не поверит, пойдет и все проверит сама. Хотя что там разведывать, голубка, сейчас все услышишь. — Вы, наверно, знаете, что в этом месяце деньги в кассу управления от нас должны поступить: приспособление Куца плюс задача, которую кончим. Как думаете, Межар: кончим?
— Факт, кончим.
— А если так, то вопрос о ликвидации отпадает сам собой. Но главное все же не в этом. Речь идет не об одном человеке, не обо мне, скажем, или о Тимченко, — о целой группе. И мы с вами договорились: держаться, отстаивать право на существование. Мы — коллектив, а это много… Разве не так?
Никто не отозвался, и Антонина подумала: напрасно она заговорила с таким воодушевлением. Всё они понимают, и понимают не хуже ее, поэтому ждут от нее не призывов, а обстоятельного дружеского разговора, объяснения: что произошло на самом деле и насколько все это серьезно? Зачем только Кунько упомянул некую «конфиденциальность»? Если хочешь, чтоб люди тебе верили, то прежде всего сам окажи им доверие, а не угощай полуправдой. Иначе получается ненужная игра в «лидеров», которые должны знать все, «несознательные же массы» могут обойтись самыми общими сведениями, оставаясь в состоянии святой неизвестности. А эти «несознательные массы» выходят на работу утром после ночной, как те же Тимченко и Межар, за сверхкороткие сроки восстанавливают украденные перфокарты, как Кротова и Ханцевич. Массы… Понимающие, живые люди, которые заслуживают уважения и тактичного обхождения.
Они и сейчас поняли Антонину — и молчали; может, им даже было неловко за нее, потому и молчат, за исключением, разумеется, Панковой. Та фыркнула, стрельнула своими маленькими глазками, еще более сузившимися от неприязни и подозрительности:
— Смотри ты: коллектив! А когда всех уволят, тоже останемся коллективом? Пойдем коллективно искать работу? Однако где, в каком месте нас ждут? Ну, скажи, пожалуйста!
— Я повторяю: говорить об увольнении пока еще рано.
— А потом поздно будет искать работу. Попробуй найти что-то приличное…
— Чтобы приличная зарплата и неприлично мало работать, — не удержался все же Межар — спасибо ему за это. Панкова свирепым взглядом посмотрела на него, однако ничего не придумала в ответ, только с грохотом отодвинула стул и вышла из комнаты.
— Слушай, почему тебя вызывал Кунько? — спросила Ханцевич. — Что он сказал?
— Да что сказал… Что Дмитрович действительно собирается расформировать нашу группу, но что ничего из этого не получится.
— Почему?
— Потому что мы живем, работаем, — вдруг, сама не зная почему, вскипела Антонина. И принялась говорить уже сердито, с обидой в чей-то адрес, со злостью на это идиотское положение, когда приходится объяснять самые простые и очевидные вещи. — Кто нас уволит, если мы делаем полезное дело, кто сможет преградить нам дорогу, если мы дружно скажем «нет»! Но даже если Дмитрович и добьется своего, то все равно не пропадем. Мы научились здесь работать, совершили немало ошибок, да, но ведь и сумели их исправить — и это самое главное! Мы стали уважать друг друга, уважать в себе людей — этого, по-твоему, мало? Сейчас же осталось только немного подождать и — опять же — не разучиться уважать друг друга. И набраться смелости, чтоб отстоять свое достоинство! И все! Больше ничего не могу сказать!
— Да это же чудесно сказано! — горячо воскликнул Тимченко. — Лучше и не скажешь. И нам все ясно! Правда, Межар?
— Да что вы все к Межару и Межару? — недовольно отозвался тот и снова не выдержал, хитро подмигнул Ханцевич: — Когда выйдет приказ, Вера, не забудь всем нам сказать, пока же займемся задачей. Давай, Сергей…
Все притихли, зашелестели бумагами — одна Панкова не появилась до самого обеда, и Антонина, собираясь в перерыв выйти перекусить, насмешливо сказала:
— А наша Софа, как видно, побежала куда-то устраиваться на работу.
— Жаль, что слишком долго у нас задержалась, — буркнула тихоня Кротова. Вот тебе и тихоня… При случае не смолчит, оказывается. И правильно. — Вы на обед, Антонина Ивановна? Можно, я с вами?
— Конечно. Что за вопрос? А ты, Вера?
— Разве не знаешь: сейчас подъедет на такси мой милый. Хотите, и вас подбросим?
— Да нет, мы собственным ходом, на своих на двоих.
Спокойно, будто ничего не случилось, расходились на обед.
По вымощенной площадке двора ветер гонял скрюченные, почерневшие от мороза листья осины, в щелях меж брусчаткой замерзла вода. Запах горелого, гнилого дерева сегодня был почему-то особенно резким и неприятным — может, потому, что ветер дул со стороны соседнего, почти разобранного дома. Скорей бы уж его снесли, а заодно с ним и здание их конторы…
