– Я не могу выпустить тебя на лед в таком состоянии. – Слышно было, как щелкнула шариковая ручка. – Я хочу, чтобы ты услышал сейчас одну вещь. Твое отсутствие на следующем матче – не значит, что ты подводишь команду. Это значит, что ты поможешь ей в другой раз. Матчи для тебя не заканчиваются, ты по-прежнему в команде. Нам нужен здоровый капитан, понимаешь?
Николай вдумался в сказанное Звягинцевым и с каждым мгновением осознавал, что тот прав. Однако чувство вины не собиралось покидать его: он продолжал сжигать себя изнутри. Возможность играть в хоккей медленно ускользала от него, словно отплывающий от берега корабль. И Коле становилось досадно от того, что он не в силах на это повлиять.
– Твое молчание означает «да, тренер, я понимаю»? – поинтересовался Звягинцев после затянувшейся паузы.
– Да, тренер, я понимаю, – повторил Литвинов.
– Хочу верить, что это так. Но еще больше желаю, чтобы ты немедленно вызвал врача! – Сергей Петрович настолько хорошо знал Колю, что не сомневался в том, что врачу тот не звонил.
– Да, тренер, – ответил Николай и отключился.
Следующий звонок был адресован личному терапевту семьи Литвиновых – Владимиру Андреевичу. Попова Коля знал с детства. Это был низкорослый лысый мужчина пятидесяти пяти лет, с длинной треугольной бородой и в круглых очках.
Что Николаю нравилось в терапевте больше всего, так это его прямолинейность. Попов ни разу не пытался увильнуть от вопросов, которые сыпались ему на голову, или подобрать деликатные слова. Что видел, то и говорил. Как-то в детстве Колю настиг период извечных «почему», и его любознательность не знала границ. Он забрасывал врача нелепыми вопросами и всегда получал честный ответ. Владимир Андреевич часто посещал их, особенно после смерти Веты Литвиновой, и стал для Николая другом. И некоторые качества – честность, воспитанность и прямолинейность – он перенял именно от Попова.
Новость о простуде не обрадовала Владимира Андреевича. Он тягостно вздохнул в трубку и сообщил о своем скором приезде, попросив Николая соблюдать постельный режим и не выходить на балкон в такую погоду. Хотя Коля и не собирался: за окном кучево-дождевые облака затянули некогда ясное небо, дымчатая пелена перекрыла обзор. Все, что мог видеть Николай сейчас, – это небольшой кусочек участка, на котором садовник сгребал в кучу опавшие листья. Потерянной листвы было не так много, однако она все равно портила вид газона.
Совершив важные звонки, Коля принялся чистить уведомления из мессенджеров. В самом верху висело сообщение от Ани. Время отправления – девять утра.
Николай улыбнулся: возможности для роста, которые выпали ей, радовали и его. Но он молниеносно закусил губу от досады: выполнить данное вчера обещание у него не получится, как бы сильно ему этого ни хотелось.
В полученном сообщении Николай видел сплошное сожаление, будто Аня чувствовала себя виноватой в его болезни. Хотя ее вины здесь не было. Он бы написал в ответ что-нибудь, что не вызывало бы у нее столько сожаления, но вместо этого заблокировал дисплей и отложил телефон. Высокая температура заставила его погрузить ватную голову на подушку и снова уснуть.
Ближе к часу дня в дом Литвиновых заглянул Попов. Разразившийся ливень тарабанил по черному зонту, ткань которого износилась со временем. Немного проржавевшие спицы заскрипели под натиском его рук. Владимир Андреевич надавливал на зонт, пытаясь его сложить, однако металлические спицы оказались неподатливыми. В доме Литвиновых никто не понимал, почему врач так привязан к этому старью, которое легко можно было заменить. Однако для Попова это был не просто антиквариат и пережиток прошлого. В какой-то степени этот зонт напоминал ему о былой молодости и прогулках с Ветой Литвиновой и Колей в периоды, когда Александр Юрьевич пропадал на работе.
