Николай подушечками пальцев смахнул слезы и бросил фотографию на соседнее кресло. Снимок перевернулся. На обороте печатными буквами было выведено послание. Коля подался вперед и вчитался в текст:
Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить. Весь мир разделен для меня на две половины: одна – она, и там все счастье, надежда, свет; другая половина – все, где ее нет, там все уныние и темнота.
В День матери Николай поехал на Кальварийское кладбище. Притормозив у входа, он прихватил с пассажирского сиденья букет белых роз – тех самых, которыми восхищалась мама, – и вышел из машины. Он остановился у белых ворот, выполненных в классическом стиле, и уставился на объемный рисунок. Справа, над маленькой аркой, защищенной черными металлическими прутьями, возвышались две пары крыльев; в центре этой фигуры был небольшой кубок. Слева – те же пары крыльев, но с черепом. За воротами, по центральной каменистой дорожке, можно попасть в неоготический костел. Треугольная крыша была украшена крестом и гармонировала с отделкой: белый цвет стен с коричневым обрамлением, мозаичные окна в пол.
Николай часто заходил в этот костел, когда ему хотелось переосмыслить происходящее. Садился на деревянную скамью и рассматривал иконы. Он сбегал сюда во время ссор с отцом, после которых пребывание дома становилось нестерпимым. Он бы и сейчас скрылся здесь от всех событий этого мира на пару часов. Но сегодня был тот день, которого Коля очень ждал: он наконец-то возвращался на лед.
Поздоровавшись со сторожем, который стоял у ворот, Николай направился к могиле матери, обогнув неоготический костел и чужие захоронения.
– Здравствуй, мама, – мрачно произнес Коля, оказавшись у надгробия.
Он взглянул на памятник.
Фотография матери не выглядела потертой, выцветшей или побитой, будто и не прошло шестнадцати долгих и мучительных лет. Вета Литвинова улыбалась поистине искренне, будто бы там, в загробном мире, обрела долгожданный покой.
Николай положил букет белых роз на могилу и изумленно вскинул брови. Кто-то убрал все старые засохшие букеты. На их месте лежали такие же розы с обрезанными шипами, обмотанные красной атласной лентой. Значит, причина раннего отсутствия Александра Юрьевича – это не работа. Он приезжал сюда, чтобы почтить память своей жены.
– И во сколько же он встал? – задался вопросом Коля. – Впрочем, это не имеет значения. – Он протяжно вздохнул. – Столько всего происходит в моей жизни. Все так закрутилось, что я уже и не знаю, как мне выпутаться, мама.
Николай сделал глубокий вдох. Он не хотел омрачать этот светлый день, сочетающий два события: День матери и день рождения. Но его так мучила невысказанность, что он продолжил говорить.
– Знала бы ты, в кого превратился отец.
Свиристель, приземлившийся на памятник, пропел дрожащую трель и склонил голову набок. Дымчатые перья с винным оттенком трепались на ветру, а заостренные крылья были собраны за спиной. Николай взглянул на хохолок, так легко поддающийся порыву ветра, и улыбнулся. Птица казалась напуганной. Коля огляделся по сторонам в попытке обнаружить причину ее страха. Но рядом никого не оказалось. Он беспомощно пожал плечами. Свиристель посидел со склоненной головой несколько секунд, а затем взмахнул крыльями и взлетел над Кальварийским кладбищем.
– Я очень устал от него, мама. Но не знаю, куда от него бежать, – продолжил Николай и потер руками лицо. – Я совершил поступок, за который ненавижу себя. Ты бы не гордилась мной, если бы узнала. Поддавшись отчаянию, я обидел девушку, которая этого не заслужила…
Черная «мазерати» с оглушительным свистом остановилась у металлических ворот. Николай едва успел затормозить. Он был настолько зол, что не помнил, как машина тронулась с перекрестка, и как он оказался дома. Все было как в тумане. Колю волновало только одно: правда. И он намеревался получить ее прямо сейчас.
В отцовском кабинете продолжал гореть свет. Александр Юрьевич не лег бы спать, не дождавшись волнующей его информации. Это было предсказуемо и сыграло Николаю на руку: не придется врываться к отцу в спальню и тревожить его сон. Он просто вломится в кабинет и выведет отца на чистую воду, чего бы ему это ни стоило.
