Личность последней жертвы режима не разглашалась, и Ули сомневался, что власти вообще ее опознали. Зато имена других восточных немцев, кто пытался бежать на Запад, но не смог, врезались Ули в память, и он часто просыпался посреди ночи от пугающих выстрелов за окном. Инго Крюгер утонул в Шпрее, когда рвался к невесте; Бернд Лунсер спрыгнул с высоты на Бернауэрштрассе всего в нескольких кварталах от Ули, но промахнулся мимо растянутой пожарными спасательной сетки. Гюнтер Лифтин, одна из первых жертв нового режима, застрелен прямо в воде Гумбольдтской гавани; Удо Дюллик и Вернер Пробст тоже сгинули в Шпрее.
Ули поднялся с кресла, прошел к окну и посмотрел на военные укрепления, которые теперь выстроились вдоль стены. Миновал почти год с тех пор, как город прорезали первые мотки колючей проволоки, и, хотя Ули каждый день рыл подкоп под ограждением, со временем он привык к виду зданий через дорогу с замурованными проемами, бетонных плит, баррикадирующих пустые перекрестки, вооруженных до зубов солдат, патрулирующих границу от поста до поста между дозорными башнями, которые возвышались над колючкой и бетоном, ослепляя прожекторами опустевшие дома в каменном сердце столицы ГДР.
Ули давно смирился, что, если он попытается прорваться к стене, его могут застрелить и он пополнит растущий список жертв восточногерманского режима. Но его ужасала мысль, что его действия – его тоннель – приведут к смерти кого-то другого. Как он сможет жить, если Лиза и Руди или другие близкие и друзья погибнут во время побега?
Из ванной, завернувшись в домашний халат, появилась Инге.
– Ничего, если я сегодня здесь переночую? А то сил нет ни на что.
Ули глянул на нее, благодарный, что она отвлекла его от мрачных мыслей.
– Оставайся, конечно. – Он закинул руки за голову, чтобы расслабить натруженную спину. – Ложись на кровати, а я посплю на диване.
– Уверен? Я и сама могу на диване поспать, ничего страшного.
– Перестань, – отмахнулся Ули. – Кровать в твоем распоряжении. Дай только подушку заберу.
– Спасибо, – устало улыбнулась Инге.
Когда она ушла спать, Ули выключил свет на кухне и устроил себе постель на диване. Затем вернулся к окну, глядя, как засиял крошечный квадратик окна бывшей квартиры Лизы. Хотя Ули знал, что теперь там живут другие люди, сердце привычно затрепетало.
Они все понимали, насколько рискованную авантюру затеяли, и особенно опасной она была для Лизы.
– У нас должно получиться, – прошептал Ули, уставившись в окно по ту сторону стены. – Должно.
Он даже думать не хотел, что с ним будет, если затея провалится.
Лиза шла с коляской по Карл-Маркс-аллее. Мимо проехала скорая с включенным синим маячком, и Руди, укутанный в вязаное одеяльце, зашевелился в устланной бежевым хлопком люльке. Лиза положила ладонь сыну на кругленький животик, и малыш постепенно успокоился. Машина унеслась прочь, и вой сирены сменился ровным гулом голосов, доносящихся с террас местных кафе и ресторанов.
Лиза улыбнулась. Отец и Пауль недоумевали, почему в тихий час она так упорно тащит Руди именно на самые оживленные улицы Восточного Берлина, но сама она знала, что ребенок должен привыкать к раздражителям и уметь спать даже среди шума и гама: совсем скоро это может сослужить хорошую службу.
Лиза неожиданно оказалась на Беролинаштрассе и приблизилась к газетному прилавку, чтобы посмотреть свежую прессу. Под тенью навеса всеми цветами радуги пестрели самые разные издания: «Берлинер цайтунг», «Нойе цайт», «Нойес Дойчланд» и многие другие. Она перебирала их, и каждое кричало почти в одних и тех же выражениях о страшном преступлении: гибели пограничника Райнхольда Хуна, застреленного у Берлинской стены. Лиза знала, что его отряд обнаружил тоннель на Циммерштрассе и Хуна убили при исполнении служебных обязанностей, но сомневалась, что все обстояло именно так, как освещалось в СМИ. Правда ли первым выстрелил Рудольф Мюллер, восточный немец, выкопавший лаз? Или же он убил унтер-офицера Хуна из самозащиты?
Сложно разобраться, когда в каждой газете страны пишут под диктовку правительства.
Лиза пошла дальше, но притормозила возле мясного магазина, прикидывая, что приготовить на ужин – например, жареную свинину с картошкой, – и подняла коляску Руди по ступенькам.
Внутри стояла небольшая очередь, и Лиза пристроилась в конец, глядя, как продавец в бумажном колпаке достает из стеклянной витрины выбранные покупателями куски. Она перехватила его взгляд, и мясник ответил ей такой знакомой улыбкой, что девушка невольно вспомнила долгие вечера в баре «У Зигги». Как и у нее самой, жизнь у Акселя после закрытия границы здорово изменилась: его тоже признали grenzgänger и запретили получать высшее образование. А ведь когда-то он за кружкой пива вдохновенно вещал про портреты эпохи Ренессанса. Интересно, он и дальше занимается любимой темой или у него совсем не остается времени ни на какую учебу?
Подошла очередь Лизы, и Аксель перегнулся через прилавок, чтобы взглянуть на Руди, сладко спящего в коляске.
