– Только посмотрите на него, – проворковал Аксель и перевел взгляд на приятельницу, – вылитая мамочка! Как у тебя дела?
– Хорошо. – Она сплела пальцы; хотя гипс сняли уже несколько дней назад, но запястья все равно ныли из-за того, что она постоянно таскала сына на руках. – Роды выдались довольно сложные, но мы справились.
– Рад за вас. – Аксель обвел глазами остальных покупателей и, откашлявшись, спросил: – Что вам взвесить?
– Свинину для жаркого, пожалуйста.
– Разумеется. Особый повод?
– Ой, знаете, – она со значением посмотрела ему в глаза, – мы тут собрались в короткий отпуск. В Венгрию.
– Как здорово! – похвалил Аксель, завернул мясо в бумагу и передал Лизе.
– И правда здорово. – Она достала купюру в двадцать марок. – Простите, мельче нет.
Аксель открыл кассу, и Лиза проследила, как он прячет в рукав крошечную записочку, которую она незаметно передала ему вместе с банкнотой.
– Danke, fräulein [29]. – Аксель снова повернулся к ней и вложил в ладонь сдачу.
Лиза сунула мясо в металлическую корзинку под люлькой Руди и с колотящимся сердцем вышла из магазина. «Еще плюс один перебежчик», – подумала она. В записке она изложила все, что Акселю нужно было знать насчет операции, намеченной уже на завтра: в три пополудни он встретится с Инге на углу Шведтерштрассе и Коринерштрассе, и приятельница проведет его ко входу в тоннель.
Инге заглядывала в гости неделю назад, и с тех пор Лиза курсировала по городу, чтобы уведомить нужных людей о предстоящей операции. Она подозревала, что подруга завербовала и других гонцов, чтобы связываться с потенциальными беглецами: в конце концов, тоннель был общим. Лиза уже почти год хранила его существование в секрете, но постоянно возвращалась к нему мыслями: это приносило ей успокоение в самые темные дни, когда она начинала сомневаться, что когда-нибудь вернется к Ули. Теперь же, когда дату определили, ей особенно нравилось носить в себе опасную тайну.
Лиза миновала вход в метро, а Руди выбрался из пеленок и недовольно взвыл: голые ножки неожиданно обдало холодным ветром.
– Перестань брыкаться, тогда не замерзнешь, – наставительно изрекла она и снова укутала сына в одеяльце. «Придется завернуть его в несколько пледов», – подумала она и добавила в список дел еще один важный пункт: собрать дополнительные одеяла, ведь в тоннеле будет сыро и холодно. Надо предусмотреть любую случайность, любой раздражитель, из-за которого Руди может поднять крик прямо под землей. Хоть ее и пугала перспектива перетаскивать сына через опасный ход, она понимала: чем старше станет сын, тем сложнее будет переправить его на Запад. В десять недель Лиза еще сможет уложить его в люльку, которую перебежчики передадут в другой конец тоннеля из рук в руки, и для спящего малыша, как она надеялась, операция пройдет незаметно. Но успех целиком зависел от того, не заплачет ли Руди: они ведь будут прямо под ногами пограничников, которых насторожит любой кашель, плач или другой посторонний звук.
– Вам ползти всего семнадцать минут, – успокаивала ее Инге, когда в последний раз выбиралась в Восточный Берлин. Получалось, что Лизу и Ули разделяют семнадцать минут везения, семнадцать минут опасности, которую они с Руди вытерпят ради лучшей жизни.
Лиза мысленно прикинула, что осталось приготовить, ведь с собой можно взять только самое необходимое: документы и смену подгузников для сына. В подол юбки, которую Лиза планировала надеть, она зашила фотографию отца и Пауля и аккуратно прошлась по краям невидимыми стежками – Герда научила, – но брать что-нибудь еще опасалась. Останови ее завтра на улице Volkpolizei, любую памятную или просто важную вещицу расценят как доказательство, что она надумала бежать.
Лиза притормозила на углу Отто-Браун-штрассе в ожидании, когда загорится зеленый сигнал светофора, и засмотрелась на блестящие, как разноцветные леденцы, автомобили, проезжающие мимо. Ей хотелось плакать. В последнее время у нее начались эмоциональные качели. Она представляла, как отец возвращается в пустую квартиру и с каждым часом все сильнее тревожится и пугается: Лиза и Руди ведь так и не придут к ужину. Она почти не сомневалась, что для папы их побег станет шоком, а для Пауля – разочарованием. Но поймет ли хоть один из них, почему она на это решилась?
Отец простит ее. А вот Пауль…
Когда-нибудь она напишет им, объяснит все, а до тех пор ее действия будут говорить красноречивее всяких слов.
Загорелся зеленый, и Лиза продолжила путь по Карл-Маркс-аллее, минуя Александерплац; запястья болели, оттого что приходилось толкать перед собой коляску.
«Завтра все изменится, – думала Лиза, глядя на неестественно голубое небо. – Завтра моя жизнь начнется заново».
Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как сзади к ней подкатил микроавтобус, а когда Лиза опомнилась, было уже поздно. Чьи-то сильные руки схватили ее и запихнули куда-то в темноту, а она даже вскрикнуть не успела.
