– Не думаю, что ему там сильно навредили, если ты об этом. В первую очередь подросткам промывают мозги. Внушают, как прекрасен социализм, и все такое. Но Руди… неуправляемый, – улыбнулась она, чтобы хоть как-то смягчить для Ули неприятную новость, – и мне это даже очень нравится.
Ули по-прежнему выглядел удрученным, и Лиза пожалела, что вообще затронула эту тему.
– Только не думай ничего плохого. Он чудесный мальчик. Умный. Упрямый. Невероятно творческий – неплохой фотограф, надо сказать. Просто он… он задает лишние вопросы.
– Если Руди задает вопросы, значит, ты нацелила его на правильный путь. – Ули приподнял фотографию. – Можно?..
– Конечно. Я специально для тебя ее захватила.
Он убрал снимок в нагрудный карман, поближе к сердцу; на пальце сверкнуло обручальное кольцо.
– А… а ты? Счастлива?
Лиза вспомнила про Хорста и Руди, отца и Герду. Про свою работу, которая со временем начала доставлять ей удовольствие – в отличие от брака.
В письмах она никогда не выходила за рамки банальностей, понимая, что конверты все равно вскроют, а в тексте будут тщательно выискивать любой намек на критику положения в государстве. Поэтому Лиза держала язык за зубами и тщательно следила за своими словами и действиями, боясь привлечь внимание тех, кто может загнать ее на перевоспитание; она ни на секунду не забывала о незримом, но всевидящем оке спецслужб, которое выискивает врагов повсюду.
– Я счастлива ровно настолько, насколько заслуживаю, – наконец ответила Лиза.
– Но счастья заслуживает каждый, – с болью в голосе возразил Ули.
Лиза чувствовала, что ее мысленно выстроенную плотину вот-вот прорвет и наружу хлынет все то, что она хотела и даже должна была сказать. Она столько лет жила предвкушением новой встречи с Ули, и вот они увиделись, но в какой же неподходящий момент! Разве можно свободно говорить о серьезных вещах, если через час ей придется вернуться в Восточный Берлин к Хорсту и Руди? Но как признаться Ули, что она никогда не переставала его любить? Не здесь же, возле могилы его жены.
Пока Лиза мялась, не в силах выразить свои мысли, он внимательно смотрел на нее.
– Я… я хочу объяснить, Ули, хочу, чтобы ты знал… Они пытались забрать у меня Руди. Я не могла бросить сына, просто не могла…
– Понимаю.
– Правда?
Он придвинулся ближе и посмотрел через плечо Лизы в ту сторону, откуда доносились отголоски смеха подруг Гретхен.
– С тех пор, как у меня появилась дочь, я по-настоящему понял, что тебе не оставили выбора. Но ты была хорошей матерью нашему сыну, в этом я не сомневаюсь.
Лиза тоже шагнула к нему. Много лет Ули существовал в ее памяти молодым, но человек, который стоял перед ней, прожил без нее целую жизнь и стал совсем другим, хотя она искала в его серых глазах, в глубоких ямочках на щеках черты того парня, которого когда-то любила. Теперь ямочки скрывались под аккуратной седеющей щетиной, но Лиза знала, что они там, что сердце Ули осталось прежним, пусть и бьется оно в слегка постаревшей груди.
Суметь бы запечатлеть в памяти нынешнее зрелое лицо Ули, и ей больше ничего не надо до самой смерти.
Он взял ее за руку, и даже после стольких лет между ними будто заряд тока проскочил, а у Лизы в животе запорхали бабочки.
– Лиза, послушай… если бы наша жизнь сложилась иначе…
Но она отшатнулась: они ступали на слишком опасную и болезненную территорию.
– Я… Мне пора! – выпалила она, хотя от страдания в глазах Ули у нее самой заныло сердце. – Срок визы истекает, а Руди… и Хорст… Да и ты наверняка сейчас нужен Гретхен.
Все ее существо тянулось к любимому, разрывалось от боли разлуки. Но Ули кивнул, и только желваки заходили у него на скулах.
– Д-да, конечно, – выдавил он, и голос у него дрогнул, но так неуловимо, что Лиза решила, будто ей показалось. – Спасибо, что приехала. Что… нашла время. Давай не будем… давай не будем ждать следующей встречи так долго.
– Восемнадцать лет, – произнесла она, стараясь не показать, что мысленно считала каждый год. – Давай надеяться, что теперь наши дороги пересекутся раньше.
– Предлагаю хотя бы наполовину сократить срок, – невесело пошутил Ули, так же тщетно пытаясь разрядить обстановку. – Назначим встречу через восемь лет.
– А потом через четыре, дальше через два года…
– Полжизни, – хрипло прошептал он. – Вот так это называется. Увидимся еще через полжизни разлуки.
– Через полжизни, – повторила Лиза, прижалась губами к его щеке, отчего слезы обоих смешались, и снова отстранилась. – Тогда и встретимся.
Ули поворошил на чугунной сковороде кусочки свинины, и их шипение и шкварчание заглушило голос Фила Коллинза, льющийся из гостиной. Ули внимательно оглядел запекшуюся корочку отбивных на кости, прекрасно отдавая себе отчет, что ужин можно было приготовить гораздо быстрее и проще, но процесс его поглотил и позволил ему отвлечься от событий дня. За следующую неделю они с дочкой еще успеют одолеть выросшую в холодильнике гору тапперовских [37] контейнеров, которые натащили родственники и друзья, не зная, как еще справиться со скорбью, кроме как заедать ее.
