Он с улыбкой вспомнил Инге. Интересно, что она прописала бы при диагнозе «скорбь»?
Уж явно не еду и даже не сочувствие. Он почти слышал, как она, здоровая и счастливая, говорит, сидя за кухонным столом и откидывая с лица пышную челку: «Займись делом. Ты ничего хорошего не добьешься, если утонешь в океане боли».
Тут ему пришлось вынырнуть из своих мыслей: в кухню вошла Гретхен, которую, конечно же, приманил запах жарящегося мяса. Дочка переоделась из траурного платья в джинсы «Ливайс» с футболкой и, слава богу, снова стала похожа на себя, а то с самой смерти Инге ходила напряженная, собранная, словно слишком рано повзрослевшая женщина, а не девочка-подросток, которая заслуживает счастливого детства.
Ули протянул к дочери здоровую руку, и Гретхен обхватила его за талию, смахнув с глаз и точеных, как у матери, скул темные волосы.
– Что скажешь? – Ули снял ей со сковороды кусочек свинины на пробу.
– По-моему, то же самое ты два дня назад готовил, – криво улыбнулась Гретхен. – И на прошлой неделе… и на позапрошлой…
– Да, повар из меня неважный.
Он шлепнул мясо обратно на сковороду. Именно такие отбивные он и готовил для Инге на каждый День матери все годы брака – одно-единственное коронное блюдо, которое ему удавалось.
– Может, найдешь какую-нибудь книгу с рецептами и поучимся вместе? – откашлявшись, предложил он.
– Хорошая мысль. – Гретхен отстранилась от него и сунула руки в карманы. – Только давай завтра начнем, ладно? Кстати, Криста и ее мама пригласили меня сегодня переночевать у них, и я подумала, почему бы и нет…
Ули перевернул отбивные, размышляя над словами дочери. Для него перспектива провести вечер в одиночестве была невыносима, но, с другой стороны, Гретхен, наверное, надеялась в гостях спастись от того же самого.
«Займись делом».
– Конечно, иди, liebchen, – улыбнулся Ули, стараясь скрыть разочарование.
– Точно можно?
Он махнул вилкой, от которой по кухне поплыл густой аромат свинины.
– Точно. Ты сегодня держалась умничкой и заслужила отдых. К тому же, – он кивнул на сковороду, – мне больше достанется.
Гретхен наскоро собралась и, взяв рюкзак и чмокнув отца в щеку, выскочила за дверь. Он же снял сковороду с конфорки и включил вытяжку, но тут понял, что кассета, игравшая в другой комнате, закончилась.
В тишине отсутствие Гретхен ощущалось особенно остро. Может, стоило попросить ее остаться, чтобы погоревать вместе, поделиться воспоминаниями, болью?
«Пусть идет», – раздался у него в голове голос Инге, и Ули понял, что жена права. Они и так слишком долго скорбели – и он, и дочь, – все два года болезни Инге наблюдая, как та медленно-медленно их покидает.
Он положил себе еды на тарелку, налил бокал пино нуар и побрел в гостиную, чтобы поменять кассету.
В дни после смерти жены Ули старался сюда не заходить: именно здесь медсестра устроила постель Инге, поставила приборы и штатив с капельницей. Ули ненавидел больничную атмосферу, но теперь, когда все эти атрибуты убрали, возвращаться домой стало еще тяжелее.
Он опустился на диван, поставил тарелку на колени – в подушке, на которой он всегда сидел, обозначилась знакомая ямка – и привычно положил согнутую руку на подлокотник, чтобы взять ладонь Инге.
Еще в больнице жена просмотрела свои анализы и с профессиональным прагматизмом заключила, что коллеги ей уже не помогут, а потому вернулась домой, слабая и усталая. Ей хотелось остаться здесь, рядом с Ули и Гретхен, и муж старался проводить с Инге побольше времени: они три месяца вместе читали книги, слушали музыку, смотрели телевизор и спали – Ули, свернувшись калачиком, ютился на диване на случай, если жена ночью проснется и ей понадобится помощь.
В эти последние три месяца они, конечно, много разговаривали о давних воспоминаниях и незаконченных делах, о том, какую жизнь Инге хотела бы для Гретхен.
Ули глотнул вина, а в голове у него вертелись обрывки одной из их последних бесед.
По просьбе жены он написал Лизе – рассказал, что Инге становится хуже. Он зажмурился, вспоминая, как приподнимал супругу в кровати, чтобы она могла пробежаться глазами по посланию перед отправкой; как держал Инге за руку и удивлялся, какой хрупкой стала кисть – одни кости, почти без мышц и подкожного жира, которые раньше сглаживали острые формы.
Дочитав до конца, жена положила письмо на колени и повернула голову набок, уткнувшись щекой в подушку, чтобы посмотреть Ули в глаза.
– Все по-прежнему?
– Не понял.
Инге медленно закрыла глаза и снова их открыла – он мог сосчитать выступившие на веках синие вены.
– У тебя по-прежнему есть чувства к ней?
– А какая теперь разница? – поколебавшись, произнес он.
– Огромная. – Инге улыбнулась, но Ули видел, каких усилий ей это стоило. – Когда меня не станет… – она приподняла руку, пресекая его возражения, – когда меня не станет, доведи до конца дело, которое начал много лет назад. Верни Лизу домой.
– Инге, я… – промямлил Ули и замолк. – Сейчас неподходящее время.
