Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем ворота открылись и на улицу вышел парень с полупустой спортивной сумкой. Когда Лиза в последний раз видела Руди в тот день, когда его приговорили к пяти месяцем в Плётцензее, он еще был похож на себя: в контрабандных «ливайсах» и кожанке с шипами, темные волосы уложены гелем в острый ирокез. Но сейчас к ней вышел обритый почти под ноль подросток в серых брюках и светлом пиджаке. Руди приблизился к Лизе, и она заметила, что сережка, которую он год назад вставил в нос – Хорста чуть инфаркт не хватил, – куда-то исчезла.
У Лизы сжалось сердце. Ее и саму немало шокировал эпатажный стиль сына, но ей нравилось, с какой легкостью Руди самовыражается. В свои семнадцать лет он достаточно себя знал и умел подчеркнуть свои внутренние качества, чтобы выделяться из толпы. В детстве он листал ее журналы, смотрел западные телеканалы, изучал разные модные течения, чтобы разобраться, как он хочет выглядеть, вместо того чтобы носить пионерский галстук и однотипные вещи из государственных магазинов. Лизе нравилось думать, что ее работа в ателье у Герды однажды и вдохновила сына разрезать свою одежду и скрепить лоскуты булавками в хаотичном порядке, давая понять окружающим, что перед ними бунтарь, человек, которому есть что сказать.
Но, конечно, именно это и довело его до Плётцензее.
Лиза раскинула руки, и Руди шагнул ей навстречу. Его плечи на какое-то ужасное мгновение напряглись, но в ее объятиях быстро расслабились.
Потом он отстранился и потер глаза кулаком.
– Они сожгли мою одежду, – пробормотал Руди, стыдливо глядя на свои штаны. – Джинсы, мою любимую футболку… Я сто лет искал ту кожанку. Даже не знаю, где теперь взять что-то похожее…
– Ничего, найдем. – Лиза прижала ладони к щекам сына, изучая его лицо, почти точь-в-точь как у отца, в поисках синяков или царапин. Пусть на похоронах Инге она и сказала, что все не так уж плохо, но на самом деле знала: приговор сыну вынесли серьезный, да и «воспитатели» в Плётцензее вполне могли прибегнуть к телесному наказанию. – Как ты? Все хорошо? Тебя не морили голодом?
– Да нормально там кормили, мам. – Он шагнул назад, поправил на носу очки и забросил сумку в багажник машины. – Поехали?
Лиза напоследок с ненавистью глянула на Плётцензее и, сев за руль, покатила прочь.
– Я кое-что тебе привезла, – сказала она. – Посмотри в бардачке.
Руди открыл отделение и достал оттуда свою старую камеру «Практи». К радости Лизы, на лице сына появилась призрачная улыбка.
– Спасибо, – поблагодарил он, ласково поглаживая пальцем кнопку затвора.
– Сегодня на ужин придут бабушка с дедом, – продолжила Лиза, ведя «трабант» по мосту через Шпрее. – Пауль и Анна тоже. Устроим междусобойчик в честь твоего возвращения домой.
– Ну я же не в отпуск ездил, мам. – Прежний Руди вновь скрылся под маской.
Лиза остановилась на светофоре; ее точила тревога. Обычно сын тараторил без умолку, задавал миллион вопросов и никогда не скрывал эмоций. Но сейчас он сидел сгорбившись, скрестив руки на груди и привалившись лбом к стеклу, и она не знала, что сказать и как найти к нему ключик.
– Руди… как ты хочешь дальше строить свою жизнь?
– А не все ли равно, чего я хочу? В школу меня обратно не пустят. Да и вообще таким, как я, не разрешают снимать для «Ное цайт», – пожал плечами парень, с каменным лицом уставившись в окно. – Там… Ну, в общем, мне велели обратиться на Берлинский мясокомбинат. Знакомься, мам, перед тобой их новый рабочий.
Лиза и ожидала услышать нечто подобное: Руди, как и прочей молодежи, не позволялось трудоустраиваться самому. Однако на фабрике такому парню попросту пришлось бы зарыть свои таланты в землю: он обладал потенциалом и творческой жилкой, да и вообще был слишком умен, чтобы беспрекословно смириться с такой участью.
Но раз путь к высшему образованию ему закрыли, оставалось только идти на производство.
– Но… но вдруг бы у тебя был выбор? Представь, что можно заняться всем, чем угодно.
– Осторожнее, мам, – сухим бесцветным голосом произнес Руди. – Ты же не хочешь, чтобы тебя обвинили в тлетворном влиянии на неокрепшие умы молодежи.
На светофоре загорелся зеленый, и Лиза включила первую передачу. Краем глаза она увидела, что сын прислонился виском к окну, крепко скрестил на груди руки и зажмурился, и она плотно сжала губы, борясь со слезами.
Поднявшись по лестнице в квартиру, Лиза пожалела, что поддалась на уговоры отца и Герды и не отменила домашнюю вечеринку, ведь тогда их с сыном ждала бы за дверью блаженная тишина. У Руди под глазами залегли такие тени, что сразу становилось ясно: семейное сборище ему сейчас нужно в последнюю очередь, однако, когда они вошли в прихожую, он мужественно принял вызов.
– Какой приятный сюрприз! – воскликнул он, когда Герда крепко его обняла.
К изумлению Лизы, в гостиной висел плакат с именем Руди, сшитый из обрезков ткани, – не иначе одно из творений Герды.
– Мы по тебе скучали, – признался Рудольф.
