Хорст, как и ожидалось, встретил новость с предсказуемым лицемерным восторгом, а Лизу она удручила не меньше, чем самого Руди: мысль о том, чтобы отпустить сына на полтора года в часть, казалась ей невыносимой. Она представляла, как сына снова побреют – один в один Хорст, – а из рук вырвут любимую камеру, отнимут последний кусочек его личности и превратят Руди в безликого солдата, такую же собственность государства, как его отчим и дядя.
Лиза прекрасно видела, как сын задыхается в авторитарной стране, где за него все решения принимают другие, указывая, где ему учиться и работать и как выстраивать жизнь в целом. Она помнила, каково бороться против неукротимого течения, каким стала ГДР: пробивать себе дорогу в надежде найти опору, далекий берег с твердой почвой под ногами. Но едва Лиза позволила себе отдаться на волю течения, ей стало легче. Пусть все складывалось не так, как она хотела бы, но стоило ей бросить сражаться с судьбой, как жизнь, вне всяких сомнений, заметно улучшилась.
И Лиза смирилась. Однако теперь видела, как ее сын пытается бороться все с той же невидимой силой. Прозябание в ГДР подрывало его дух, и Руди готов был плыть против течения до тех пор, пока не утонет.
Очередь продвинулась вперед, и Лиза тоже сделала шаг. В Восточной Германии для Руди будущего не существовало.
Зато оно могло сложиться на Западе, с Ули.
Но как Лизе переправить сына туда?
– Извините, у вас огоньку не найдется? – вырвал ее из задумчивости девичий голос за спиной.
– Простите, но нет.
– Точно нет?
Лиза обернулась и увидела перед собой знакомые глаза, смотрящие на нее с незнакомого лица. Девушка вежливо приподняла брови, поигрывая в пальцах сигаретой.
– Я… Наверное, в ателье есть зажигалка, – промямлила Лиза и протянула руку, чтобы вытащить дочь Инге из очереди. – Если хочешь, пойдем.
Они направились севернее Шёнхаузер-аллее, глубже в диссидентский район Пренцлауэр-Берг. При близком рассмотрении Гретхен очень походила на мать: те же высокие скулы и острый подбородок, та же уверенная и легкая поступь. Однако бледное лицо и темные волосы, ямочки на щеках и чуть кривоватая улыбка выдавали в ней гены Ули. Лиза словно перенеслась в прошлое – в тот день, когда веселая и беззаботная Инге поймала ее по дороге домой и шепнула: «Я же шведка. Могу получить визу на день, забыла?»
Лиза вела Гретхен по тополиной аллее мимо маленьких ресторанчиков, закусочных и
– Твой отец знает, что ты здесь?
– Разумеется, – кивнула Гретхен. – Ему моя затея не слишком-то нравится, но он понимает, что я в любом случае добьюсь своего.
– Ясно. – Лиза свернула на Раумерштрассе; наверху, на ветхих балконах аварийных зданий стояли художники и маргиналы, делились друг с другом сигаретами и передавали из рук в руки бутылки с вином. – И он знает, что ты приехала поговорить со мной?
– Да. – Гретхен искоса бросила на нее оценивающий взгляд. – Знаете, я видела вас на маминых похоронах, вы держались особняком. Почему не подошли, не представились?
Лизе вдруг показалось, что это не Гретхен, а ей самой шестнадцать лет.
– Мне было очень неловко, – тихо призналась она. – Не хотела смущать и расстраивать тебя. – Она отвела взгляд, вспоминая, как Ули прощался с ней со слезами на глазах и как сама она плакала, возвращаясь на станцию Фридрихштрассе. Западный Берлин казался оазисом жизни, и Лизе отчаянно хотелось там остаться, выбросить документы из сумочки прямо в Шпрее, сменить имя и взять новую личность.
Если бы не Руди, она бы так и сделала.
– Не знаю, хорошо ли вот так внезапно появляться из небытия, тем более на похоронах.
– Конечно, хорошо, – заверила ее Гретхен. – Вы же с мамой дружили. Она всегда очень тепло о вас отзывалась.
– Она тебе рассказывала обо мне?
– В основном уже в самом конце, – печально улыбнулась Гретхен. – В те последние несколько дней мы много разговаривали…
Она умолкла и поникла, и Лизе захотелось взять девочку за руку, обеспечить ей ту поддержку, о какой она и сама мечтала – тоже ребенок, выросший без матери.
– Я знаю, что сейчас ты, возможно, считаешь иначе, но тебе очень повезло, что у тебя вообще была мама, – вздохнула Лиза и вспомнила собственную маму, так рано умершую, и Герду, которая приняла на себя роль матери уже в те времена, когда Лиза давно решила, будто не нуждается в заботе. – Я осталась без матери в раннем детстве, настолько раннем, что даже толком ее не помню. Но ты… у тебя наверняка осталось множество чудесных воспоминаний об Инге. И это важно, Гретхен. Надеюсь, ты понимаешь.
– Я боюсь, что забуду ее, – помолчав, призналась девушка. – Забуду, как она выглядела, как говорила…
