Ули не особо интересовался «Формулой-1», но, как и болельщики по всему миру, ужаснулся, когда Лауда в 1976 году попал в аварию на Гран-при Германии: машина слетела с дистанции и вспыхнула, а Лауду с трудом вытащил из покореженного болида другой гонщик.
– Да, – вздохнул Вольф. – Жуткая история. Но он даже после этого вернулся в спорт. – Он на мгновение примолк. – Юрген наверху; если хочешь, позову его.
– Вообще-то, я к тебе пришел. – Ули шагнул вперед, вдыхая тяжелый запах моторного масла. – Хотел извиниться. Перед тобой лично. Я знаю, что мы с Юргеном… вроде как уже помирились, но я… я ведь тогда и тебя подставил. Пусть Юрген говорит что угодно, но мне следовало остаться с ним. Вернуться в подвал и… Прости меня.
– Вернись ты к нему, и уже три, а не два моих друга оказались бы в восточногерманской тюрьме, – поморщился растроганный Вольф и вздохнул, покосившись на снимок Лауды. – Теперь я знаю, каково это – стоять в стороне и бессильно наблюдать за трагедией, будучи не в силах ничего предпринять. – Он протянул другу ладонь: – Мир, Ули. Все, что тогда было… осталось в прошлом.
Ули ответил на рукопожатие и выдохнул, сам даже не заметив, что затаил дыхание, а потом, повинуясь порыву, сгреб старого приятеля в охапку, а тот в ответ похлопал его по спине.
– Ты слишком долго держал в себе печаль, дружище, – сказал Вольф, и Ули сдавленно хохотнул. Так и было: он действительно много лет ходил по Западному Берлину, то и дело оглядываясь через плечо в надежде увидеть Вольфа или Юргена и поговорить с ними начистоту.
Он слишком долго избегал прямого диалога и извинений, полагая, что в самый важный момент не сумеет объясниться.
Но почему-то ему и в голову не приходило, что разговор сложится настолько легко.
– Пожалуй, ты прав, – признал Ули и снял очки, чтобы протереть стекла. – Инге вечно твердила, что я зря себя накручиваю. И только потеряв ее, я начал видеть многое из того, чего не понимал раньше. Давно надо было помириться с тобой и Юргеном. С Лизой и Руди.
– Я не ожидал увидеть ее на похоронах. – Вольф облокотился на стену и скрестил руки на груди. – Выглядит… сломленной. Как Юрген, когда его конвоировали домой из тюрьмы. – Он глянул наверх, и Ули догадался, что он прислушивается к тяжелым шагам друга на лестнице. – Юрген мне много рассказывал о том, что с ним делали в Хоэншёнхаузене [40], и теперь я знаю, как действует… Штази, и мне ужасно жаль Лизу. Очень.
– Они ее подавили, – согласился Ули. – И ее, и Руди. Моя дочь на прошлой неделе ездила к ним, и они… они уже не могут больше оставаться в Восточном Берлине. – Он полез в карман, вынул оттуда ключи от «фольксвагена» Инге и положил их на стол. – Вольф, я знаю, что у меня нет никакого права тебя об этом просить, но мне нужна твоя помощь.
– Я ждал, что ты придешь ко мне с такой просьбой, – искренне улыбнулся тот. – И она, черт возьми, гораздо ценнее твоих извинений.
Бурый лес вокруг озера Флакензе дышал миром и покоем, благоухая сладковатой смолой сосен, тянущихся в неестественно голубое небо. После нескольких часов дороги Лиза ушла далеко вперед, оставив позади других отдыхающих: здесь, на высоте простирающейся вокруг цепи холмов Кранихсберг, она слышала только звуки природы и шорох собственных шагов по заросшей тропинке.
Лиза подставила щеки теплым лучам солнца, пробивающимся сквозь кроны деревьев, и вслушалась в шепот ветра, играющего голыми ветками. Она отлично знала эту дорогу: сначала немного проехать от дачи на машине, а потом пешком через Рюдерсдорфскую пустошь. Лиза обожала выбираться сюда по выходным и каждый раз с восхищением находила в природе новое чудо: птичью трель, кружащее в воздухе перышко или похожую на горную цепь поросль изумрудного мха, покрывшую упавшее бревно.
Однако сегодня ее ждало незабываемое впечатление. Выше на склоне холма Руди поднял камеру, чтобы сделать снимок, и Лиза, проследив за взглядом сына, увидела ястреба, гнездящегося в сосновых ветвях. Юноша терпеливо подкручивал объектив, пока птица чистила перья, а потом раздался щелчок затвора и хищник, сорвавшись с места, полетел прочь.
Руди навел камеру на Лизу и снял еще один кадр, а та улыбнулась и тряхнула головой.
– Ты бы хоть предупредил, – шутливо возмутилась она, расчесывая спутавшиеся волосы пятерней. – Я, наверное, растрепа.
– Когда застаешь человека врасплох, он получается лучше всего. – Руди повесил «Практи» на грудь, и солнце отразилось от металлических боков камеры. – Ты бы видела, как я недавно сфоткал Ренату.
Здесь, на природе, далеко от Хорста и от надвигающегося призыва в армию, за разговорами о своей девушке Руди казался умиротворенным и – впервые за последние месяцы – счастливым. В его открытой улыбке Лиза узнавала мальчика, которого вырастила: энергичного, умного, веселого, творческого.
И еще она видела, каким он когда-нибудь станет мужчиной. Таким, как его отец, – заботливым и умеющим сопереживать.
– Пойдем, там впереди хороший вид открывается, – скомандовал он и двинулся дальше по тропе, а Лиза зашагала следом.
