– Говорят, со временем воспоминания тускнеют, но я так не считаю, – осторожно возразила Лиза. – Знаешь, я могу рассказать тысячи историй о твоей маме, какие ты никогда раньше не слышала. Однажды на летних каникулах мы поехали автостопом в Швецию. – Она качнула головой, улыбаясь воспоминанию, как Инге садится на переднее кресло в незнакомый «мерседес», закидывая длинные ноги на торпедо, и с пристрастием допрашивает водителя о его мнении насчет Вьетнама. – Инге любого могла убедить пойти ей навстречу.
Гретхен погрузилась в размышления, и Лиза внезапно встревожилась, поддавшись материнскому инстинкту. Оставалось лишь надеяться, что подруга не внушала дочери сумасбродные идеи насчет путешествий в чужих машинах.
– Я лишь хочу сказать, что у тебя свои воспоминания об Инге, а у меня свои. И когда мы ими делимся друг с другом, то начинаем лучше ее понимать.
Они вошли в небольшой парк, окруженный разрисованными граффити домами; вдалеке слышались нестройные переливы скрипки. Совсем рядом кто-то рассмеялся, и Лиза обернулась: на подоконнике ближайшего здания, свесив ноги, сидела парочка таких же панков, как и Руди, и весело болтала, слегка касаясь друг друга ступнями.
– Твою маму никогда не забудут. Ни я, ни твой папа. – Лиза вспомнила, как Инге снимала с пальца ее помолвочное кольцо и отдавала ей, как храбро разговаривала со строгими пограничниками, порхая за колючую проволоку и обратно. – Она была слишком живая, чтобы ее образ мог поблекнуть. Ты… ты меня понимаешь?
Гретхен запрокинула голову, глядя, как наверху, в синем небе, пролетает парочка голубей, виляя то в одну, то в другую сторону.
– Понимаю.
Каждый день Лиза ходила во Восточному Берлину, уверенная, что на нее направлены тысячи пар глаз – агентов Штази и стукачей, отслеживающих любой ее шаг, но почему-то ей казалось, что сейчас они с Гретхен попали на некую изнанку города. Здесь она уже не чувствовала себя под колпаком, и это ощущение, пусть даже иллюзорное, пьянило, словно она сбросила с плеч вековой груз подозрений и паранойи и снова стала той Лизой, которую когда-то знала Инге и когда-то любил Ули.
– Гретхен, зачем ты все-таки приехала? – наконец решилась спросить она.
– Папа сказал, что у меня здесь брат. – Девушка проследила за взглядом собеседницы и тоже посмотрела на парочку панков на подоконнике. – Я бы хотела как-нибудь с ним встретиться.
Ули долгие годы не появлялся в Кройцберге. Из газет и от зажиточных соседей по Халензе он наслушался историй о мигрантах, преступниках, богеме и обычных тунеядцах, которые там обитали, да и подозрительно низкие цены на жилье тоже давали повод обходить район стороной. Но сегодня он сел в старенький женин «Фольксваген 1300», купленный в конце шестидесятых, – Инге отказалась его продавать даже после того, как они приобрели практичный «форд-танус», – и поехал по извилистым улочкам Кройцберга. Некогда мрачные окраины превратились в шумную коммуну, где теснились уличные палатки, семейные ресторанчики и кафе, из открытых дверей которых доносился густой аромат кофе по-турецки.
Ули свернул на Дрезденерштрассе и снизил скорость, оглядывая гуляющих, но потом снова уставился на дорогу, внезапно почувствовав себя ужасно старым. Он вспомнил, как неодобрительно ворчал, когда Гретхен рассказывала, что ездит сюда: с каких это пор он стал так зависим от мнения других? Хоть в Кройцберге здания и обветшали, чего не скажешь о Халензе, район был частью любимого Берлина. И с какой стати его избегать?
Ули притормозил возле маленькой станции техобслуживания рядом с кебабной и глянул на часы, прикидывая, хватит ли времени перехватить дёнер. Впрочем, он знал, что это лишь жалкая попытка отсрочить тяжелый момент, а потому поспешил выйти из машины, пока не передумал и не сбежал.
Станция была скромной – семейный бизнес, – с двумя широкими боксами с парой подъемников, выкрашенных в веселенький голубой цвет. На одном из них отдыхал «мерседес»-седан: видимо, чинили ось; второе место пустовало, и на металлических стенах гаража аккуратно висели инструменты.
– Сейчас подойду, – раздался голос из недр помещения, и Ули прошел поглубже в бокс, чтобы прочитать, что написано на вставленном в рамку сертификате над кассой. Рядом красовалась фотография двух мужчин, коренастого и долговязого, которые с довольными улыбками стояли плечом к плечу перед СТО.
«Хорошую жизнь Вольф и Юрген себе обустроили», – подумал Ули, надеясь, что его визит не разрушит налаженное существование старых друзей.
Через пару минут в бокс вышел Вольф.
– Это ты, – констатировал он, и, к облегчению Ули, в его голосе не слышалось никакой враждебности.
Вольф вытер руки тряпкой и сунул ее в задний карман комбинезона, на котором, как с улыбкой заметил Ули, висел потускневший шильдик «Феррари».
– Я несколько лет назад был механиком на гонках, – пояснил Вольф, перехватив его взгляд, и махнул рукой на другую фотографию на стене: там он пожимал ладонь Ники Лауде. – Хороший парень. Резковатый, но хороший.
– Ты… ты был там, когда он разбился? В Нюрбурге?
