Когда наступила ночь, я добрался до леса и снова зашагал на восток. По моим представлениям, линия фронта находилась в двухстах километрах, и я рассчитывал добраться до своих за десять — двенадцать суток. Погода стояла на редкость теплая, и мой меховой комбинезон стал мне помехой. На второй или третий день я оставил его в лесу. Отдыхал и спал мало. Питался только ягодами. Проголодался и сильно стал уставать. Изодранные в кровь босые ноги начали опухать. Вынужден был выйти из леса, побрел проселочными дорогами. Они оказались пустынными. Селения обходил. Ночлег устраивал в скирдах сена да в копнах ржи. Изредка заходил в крайние дома деревень, там кормили меня и давали что-нибудь с собой. Так прошла неделя моих нелегких странствий. И в ту роковую ночь, как и раньше, на рассвете я подошел к крайней избе небольшой деревни, чтобы попросить поесть. Еще издали увидел, как женщина, открыв окно, выбивала половичок. Подошел ближе. Хозяйка, заметив меня, прекратила занятие, стала наблюдать. Мой внешний вид, прямо скажу, не внушал доверия: лицо изможденное, небритое, голова взлохмаченная, рубаха и брюки, пока шел лесом, здорово поистрепались. Может быть, поэтому незнакомка так внимательно рассматривала меня. Поздоровавшись, я спросил:
— Не найдется ли, хозяюшка, что-нибудь поесть у вас?
— Заходи в избу, покормлю чем могу, — певуче сказала женщина и тут же отошла от окна.
По низким ступеням крыльца я зашел в сени, потом в хату. Хозяйка, которой на вид было лет сорок, уже хлопотала у стола. На ней — яркого цвета сарафан, на голове белый платок. Пряча маленькие, юркие глаза, женщина бесхитростно спросила:
— Откуда и куда путь держишь?
— Летчик я. Самолет попал в грозу и разрушился... А иду к линии фронта.
— Бедненький, измучился как! — причитала хозяйка, ставя на стол кружку с молоком и подкладывая хлеб.
Прошло несколько минут. И вдруг... Я не поверил своим глазам: в избу ворвались фашисты в сопровождении полицаев. Они тут же схватили меня, заломили за спину руки, туго затянули веревкой. Враги, видимо, приняли меня за партизанского разведчика.
— Где партизаны? Говори!
Естественно, я ничего не мог ответить на это. Меня вытолкнули на улицу и вскоре привели в большой дом. Сюда же, как по тревоге, прибежало десятка два вооруженных гитлеровцев. Видно было — в деревне они делали облаву, кого-то искали. Огромный, похожий на обезьяну верзила схватил меня и, коверкая слова, заорал:
— А-а, пагтизон нечасный, попалься! Прикидывайшься летчиком? Нэт, ты сейчас будэш сказать, где твои дрюжки!
Фашист с силой швырнул меля на пол. Падая, я задел табуретку и упал посреди комнаты. Поднялся злорадный гогот. А когда я встал и сказал, что не знаю никаких партизан, верзила подскочил и стал бить меня по лицу. Чем-то твердым он раскровил мне правую бровь. Потеряв равновесие, я снова рухнул на пол. Меня стали колотить. В какой-то момент я отполз к столу, вскочил и громко произнес:
— Не партизан я!
— Кто ж тогда ты, грязная свинья?
— Я — летчик!
— Отправить его! — приказал все тот же верзила. — Там его заставят говорить правду!..
Спустя некоторое время меня, привязанного к днищу телеги, везли по пыльной дороге в неизвестном направлении. Управлял лошадью подросток, три фашиста с автоматами сидели возле меня. Только к вечеру приехали в какой-то населенный пункт. Принял меня белобрысый немецкий офицер. Он отдал распоряжение развязать мне руки и ноги. Потом меня заперли в бревенчатый сарай. Всю ночь я не сомкнул глаз. От побоев болела голова, ныло все тело. Не раз вспоминал боевых товарищей по экипажу. Многое передумал, ругал себя за то, что потерял бдительность и стал заходить в деревни...
Наступило утро. Скрипнула дверь, и ко мне вошел немец. Чуть повыше бедра на черном ремне у него неуклюже висела кобура. На длинных руках — черные перчатки. Опасаясь очередных пинков, я встал на ноги и приготовился защищаться.
— О-о, обученный русский партизан, — скаля зубы, заговорил немец.
— Я не партизан, летчик я!
— Ты есть партизан! — заорал фриц и, подойдя вплотную, стал наносить мне удары по лицу. Я попытался ответить тем же, но силы были неравными. Тут же изо рта вместе с кровью я выплюнул два зуба. Так, по-зверски допрашивали много раз, нередко избивали до потери сознания, требуя от меня признания, что я партизан, что я знаю, где находятся мои друзья.
