И потекло страшное и кошмарное время лагерной жизни. Целые дни мы были на разных работах. То выгружали вагоны, то копали какие-то траншеи. За малейшие нарушения лагерного порядка военнопленных жестоко избивали, сажали в карцер. Оттуда по ночам неслись раздирающие душу крики. Все мы испытывали страшный голод. Пищу раздавали один раз в сутки. На лагерную площадь пленные узники привозили на себе котлы с баландой. В консервную банку наливали грязно-серой вонючей жидкости, давали маленький кусочек хлеба, похожего на жмых, — таким был наш суточный рацион. По вечерам туда же, на площадь, привозили котлы с коричневым пойлом, так называемым кофе. Большинство узников не пили эту жидкость — воды в лагере было в достатке. У каждого из нас зрела мысль о побеге из этого ада. Мы с Горбуновым и Дашенковым вместе стали готовиться к побегу. Остальной летный состав был нам мало знаком. Опасались провокаторов. Постепенно товарищи объединялись, готовясь к побегу. Хорошим организатором в этом деле показал себя морской летчик капитан Сергей Щетинин. Этот красивый брюнет с вьющейся густой шевелюрой, волевым лицом и проницательными глазами понравился нам сразу. На нем оставались морской бушлат и полосатая морская тельняшка. Все мы его считали нашим вожаком, организатором будущего побега. В тесном контакте с нами был и летчик Степан Беляев.
По вечерам из Риги с различных работ возвращались в лагерь военнопленные. Они имели некоторый контакт с населением, в лагерь проникала всякая мелочь. Однажды товарищи принесли немецкую газету, в которой была опубликована карта. Фашисты хвастались своими завоевательскими победами. Капитан Щетинин приобрел эту газету — пригодится для ориентировки. За две пайки хлеба я добыл складной нож.
Стояли погожие дни наступившей осени. В одну из таких ночей нас всех вдруг посадили в карцер. Никто не мог сомкнуть глаз: думали, предполагали — за что? Штурман Валя, обобщая наши мысли, сказал:
— Ночью всех поведут на расстрел.
— Это еще посмотрим! — возразил Сергей Щетинин.
— Может, за то, что я стащил у полицая шинель? — спросил я.
В полночь нас вывели во двор и под усиленным конвоем, с собаками повели по пустынным улицам Риги. На вокзале погрузили в конвойный вагон и повезли в восточном направлении. На следующий день мы были уже в Двинске — в лагере с особо строгим режимом. В несколько рядов он был огорожен колючей проволокой, десяток пулеметно-прожекторных вышек. За этой оградой располагалась внешняя охрана, в черте лагеря — внутренняя. Кроме того, вся территория в шахматном порядке была разбита пересекающимися коридорами из проволочных заграждений, где постоянно находились патрули.
Нас подселили к летчикам в узкий подземный барак. Теперь нас семнадцать. Большинство «старожилы». Здесь больные, до крайности истощенные голодом люди. Однажды ко мне подошел изможденный человек. Он долго смотрел на меня безжизненными глазами, потом тихо сказал:
— Стогин!
Я долго смотрел на незнакомца с недоумением, пока тот не назвал себя:
— Я капитан Великий, помнишь?
И я узнал его. Это был Володя Великий, мой однополчанин, когда я служил в Киеве. Перед войной он был цветущим, жизнерадостным человеком. А сейчас он — живой труп. Да, по утрам здесь ведут счет не живым, а мертвым. Полицаи приказывают узникам выносить трупы. Мертвецов складывали кучами в проволочные коридоры. По ним двигалась вереница длинных с высокими бортами телег. На них складывали трупы и везли в последний путь...
В нашей летной группе я близко сошелся с инженер-майором Дмитрием Терещенко. Это был сильной воли человек. Видя кругом смерть и обреченность, Дмитрий упорно готовился к побегу. Он верил в удачу и говорил мне:
— Осенью, когда короткий день и длинная ночь, когда небо затянуто облаками, после побега можно идти на восток только с помощью компаса.
Терещенко сам смастерил этот компас. Каким-то путем он раздобыл алюминиевый котелок и иглу. Из наушников летного шлемофона вынул магнит и по всем правилам намагнитил ее, потом продел в соломинку. Плавая в котелке с водой, иголка точно показывала север и юг.
В лагере Дмитрий добыл большой складной нож. Рискуя жизнью, он пронес его через все обыски.
Утром 19 сентября полицай барака приказал нам взять свои пожитки, построиться в колонну по два. Потом он открыл замок калитки и через проволочный коридор вывел за лагерные ворота. После обыска нас под усиленным конвоем повели на станцию. От конвойных узнали, что нас направляют в спецлагерь военнопленных летчиков в город Лодзь. В душе мы ликовали: «Побег!.. Побег!..» Рядом со мной шел летчик-истребитель Степан Беляев. Он, видимо, так же как и я, думал о побеге. Его лицо сияло от радости.
