Шли дни... Я уже сидел в переполненных камерах Порхова, Дно. Потом с большой группой арестованных перевезли меня в местечко Бор, где красовался величественный дворец. Как потом я узнал в камере, этот дворец в петровские времена принадлежал князю Меньшикову. Теперь в нем размещался какой-то штаб, а под дворцом, глубоко уходя в землю, шли узкие каменные ступени, которые заканчивались темными коридорами. По ту и другую сторону их за массивными дверями — камеры. В одну из таких камер бросили и меня. В узком проеме вверху увидел свет, но внизу непроглядная темень. Какое-то время стоял неподвижно, вслушивался. Вдруг почувствовал, что в этом каземате есть кто-то еще. Тут же тихий голос сказал: «Иди по стенке, в центре вода». Так я и сделал и вскоре очутился у противоположной стены. Там стояли, прижавшись друг к другу, человек пятнадцать. Один, высокий, худой, без особого интереса спросил меня: «Из военных?» Я ответил утвердительно. Он заключил: «Значит, свой...» В этой камере я находился несколько дней. Кормили нас два раза в сутки супом из очисток картофеля. Голод и холод нестерпимо мучили всех нас. Однажды открылась в камеру дверь и немецкий солдат крикнул:
— Самольет, самольет, выходит!
Тут я понял — пришли за мной. Попрощавшись с ребятами, встал, пробрался к двери, солдат осветил меня фонарем и, разглядев, махнул рукой на выход. Видимо, немцы нашли сгоревший самолет, парашют и поверили, что я летчик. В этот же день меня конвоировали поездом в Псков, а патом и на аэродром «Кресты».
...Стогин на минуту умолк. Взяв со стола шелковый подшлемник, он вытер вспотевшее лицо. Повернулся к капитану Иванову. Я заметил, как летчик сжал руку штурмана, кивнув ему, как бы говоря: «Продолжай Коля, продолжай!»
— Не тяни, Николай! Что же дальше-то было? — нетерпеливо проговорил летчик Борис Кочнев.
— В «Кресты» привезли меня ночью, — продолжал свой рассказ Стогин. — Заперли в каком-то аэродромном помещении, за стеной которого все время слышался разговор немцев. До меня доносился их веселый смех. Слышен был топот ног, стук по столу. И так дочти до утра. На зорьке я малость вздремнул. А когда рассвело, подошел к окну с железной решеткой. Влез на подоконник и стал с любопытством рассматривать аэродром. Совсем рядом виднелись самолетные стоянки, а на них по три-четыре Ю-88, разрисованных под фон местности. Вся северная часть аэродрома заставлена самолетами. А дальше, возле леска, множество домиков, — видимо, для летного и обслуживающего персонала. Вскоре аэродром ожил: засновали автомашины, автобусы, загудели авиационные моторы. Примерно через час Ю-88 вырулили и пошли на взлет. А еще через час пришли за мной. Конвоир повел меня вдоль пустых стоянок в стартовый квадрат, где крутил винтами Ю-52. Меня втолкнули в узкую у хвоста дверь, за мной вошел конвоир с автоматом, и самолет тут же поднялся в воздух. Мучил вопрос: куда и зачем везут меня? Но только после посадки все прояснилось. Меня привезли под Ригу в лагерь для военнопленных.
В камере я один. Но в тот же день перед вечером втолкнули еще одного летчика, старшего лейтенанта. Он был ранен, рука на перевязи. На забрызганной кровью гимнастерке сверкал новенький орден Красного Знамени. Мы сразу узнали друг друга. Это был Саша Свешников, мой земляк из Вологды. Мы с ним еще до армии, в тридцать втором году, работали на заводе «Северный коммунар»: я — токарем, он — слесарем в сборочном цехе. На другой день нас разлучили — Свешникова перевели на «лечение», меня в лагерь. Простились мы с ним, как родные братья.
Прохожу в лагерном гестапо последнюю процедуру. Гестаповец, называя меня коммунистом, неожиданно хватает правую руку и прижимает пальцы к подушке с фиолетовой краской, потом аккуратно, начиная с большого пальца, делает отпечатки в толстой книге, выдает билет с номерным талоном, где под оттиском моего указательного пальца написано: «За черту лагеря не выводить». Потом меня облачили в лагерную робу с латинской буквой «F» на спине. Значит, «флигер» (летчик) — догадался я. В нашем отдельном блоке барака, расположенном рядом с полицейским участком, одиннадцать человек. Вскоре привели еще двоих. Лица их показались мне знакомыми. Это были командир эскадрильи братского 42-го полка капитан Илларион Горбунов и его стрелок Иван Дашенков. Как я потом выяснил, они были сбиты под Кенигсбергом. Горящий «ил» Илларион Иванович продолжал вести на цель до тех пор, пока штурман не сбросил бомбы на головы врага. Сейчас у летчика сильные ожоги на лице. Увидев меня, он горько улыбнулся...
