«Государь вполне согласился с моими соображениями: безрассудно было бы идти за Балканы с частью армии, когда в тылу остаются справа и слева от пути сообщения
Как видим, от предвоенных планов Обручева — Артамонова, которые военный министр одобрял, не осталось и следа. Выходит, что Милютин или не был искренен в их поддержке, или же очень быстро от них отказался. Но обстановка на балканском театре еще не давала поводов к столь тревожным настроениям. Какие такие «огромные силы» неприятеля «справа и слева» мог разглядеть Милютин к 29 июня (11 июля) 1877 г.? Каким образом они могли так быстро сосредоточиться и угрожать флангам русской армии спустя лишь две недели после начала ее переправы на правый берег Дуная? Ведь как военный министр Милютин был хорошо осведомлен, что основные силы противника рассредоточены вокруг крепостей. Знал Милютин и о слабых оперативных возможностях турецких частей. Все так, но тем не менее он запаниковал. Иного определения для действий военного министра я просто не подберу.
Откуда 29 июня (11 июля) Милютин мог знать, что эти, как он выразился, «огромные силы» «направлены против нашего правого фланга»? Ведь только 2 (14) июля в штаб русской армии поступили первые сообщения о движении крупных турецких сил со стороны Видина, а также переброске в район боевых действий войск Сулеймана-паши из Черногории. К тому же в то время появление корпуса Сулеймана ожидали не на правом, а на левом фланге, в четырехугольнике крепостей.
Что касается численности видинской группировки турок на правом фланге, то, по данным Обручева весны 1877 г., она составляла 53 100 человек. Именно на такую численность ориентировался Криденер. Но это была ошибка с далекоидущими последствиями. Численность группировки из Видина оказалась меньше. И в штабе русской армии ее оценивали весьма реалистично. Прекрасно понимая обреченность сидения по придунайским крепостям, покинув Видин и присоединив по пути два батальона из Рахова, Осман-паша привел к Плевне не более 15 тысяч человек. Но это случилось лишь 7 (19) июля.
На левом же фланге Мехмед-Али-паша только к середине июля сосредоточил у Разграда наступательный отряд численностью до 40 тысяч человек. После того как Гурко отступил за Балканы, в Константинополе рассчитывали на эти силы и «предавались самым розовым надеждам». Однако, как писал В. Бекер-паша, в штабе Мехмеда-Али «никто не разделял этого убеждения», «видя полную неспособность» армии «к наступательным действиям»[827].
Хорошо, допустим, что опасения военного министра в отношении крупных турецких сил на флангах были обоснованы. Однако Милютин не мог не знать, что по расписанию движения частей русской армии ее фланги в конце июня должны были прикрывать как минимум 80 тысяч человек, которые в то время еще не растеклись заслонами и кордонами по болгарской земле. Предложи императору сконцентрировать их на оборонительных позициях, перебрасывать силы с фланга на фланг, бить противника «по частям», одновременно развивая успешно начатое наступление к турецкой столице. Предложи подтянуть из России еще одну-две дивизии в резерв. Поступить так — значит отстоять предвоенный план собственного же ведомства в реальных условиях начавшейся войны. Нет же. Теперь оказалось, что это уже план великого князя, на который у военного министра завелись «существенные» возражения свойства весьма умозрительного, а не практического.
Ознакомившись в конце июня с предложениями главнокомандующего, Д. А. Милютин сильно засомневался. На место дерзости он и император протиснули сомнение. А сомнение, как говорил Наполеон, — враг великих дел. Вместо того чтобы настраивать Александра II на поддержание инициативы в боевых действиях, военный министр стал стращать его всего лишь потенциальными опасностями и советовал, сам того не подозревая, эту инициативу отдать противнику. Сомневаетесь в таком выводе?
