В конце июня на флангах русской армии не было крупных турецких отрядов, готовых к полевому сражению. «О турецкой армии никаких известий нет, — писал 19 (31) июля Н. П. Игнатьев, — не знают даже, где она находится»[828]. И это граф писал о ситуации на левом фланге, где находились главные силы турецкой армии. Но они сидели по крепостям и укрепленным лагерям и не думали оттуда надолго уходить. В таких условиях выманивание противника для полевого сражения, за что ратовали и Игнатьев, и Милютин, неизбежно привело бы к необходимости осаждать не только Никополь и Рущук. По этому поводу в начале августа главнокомандующий писал императору:
«Если бы я поставил себе задачей сперва заставить неприятеля принять большое сражение по эту сторону Балкан, разбить его и потом уже идти за Балканы — это вовлекло бы меня в обложение и осаду крепостной Дунайской Болгарии, так как турки ни за что не вышли бы в поле. А для действий в сфере крепостей силы армии слишком слабы, не говоря уже о том, что этот затяжной образ действий был бы всего приятнее туркам»[829].
Итак, «приятная туркам» и крайне невыгодная русской армии «крепостная» война — вот что на практике означала милютинская фраза «сперва нанести удар армии противника». И скажите, что это, если не шаг в сторону добровольной сдачи стратегической инициативы противнику. Военный министр собственными словами хоронил предвоенный план своего министерства без существенных на то оснований. Только из сомнений и опасений…
На флангах было необходимо занимать узловые пункты коммуникаций в пространстве между реками Вид и Янтра, прежде всего Плевну и Белу, возводить оборонительные позиции, ограничиваясь глубокими разведывательно-диверсионными рейдами кавалерии. Такие действия подсказывала уже сама карта местности, а новый план главнокомандующего логически вел к их реализации. При этом даже не требовалось торопиться с осадой Никополя, ибо оставшийся в нем 8-тысячный гарнизон оказывался в полной изоляции. Его можно было спокойно утюжить осадной артиллерией с противоположного берега Дуная, вынуждая или сдаться, или выйти из крепости. Вот только этого Николай Николаевич не учел 27 июня (9 июля), когда излагал своему брату «более смелый» план наступления, а Криденер на следующий день не проявил инициативы и не направил войска для первоочередного занятия Плевны. Тяга русских военачальников к турецким крепостям все же взяла верх.
Приведу весьма показательный пример. Он легко обнаруживается при соотнесении довоенных записок генерала Обручева о плане предстоящей кампании с его высказываниями в ходе войны. В своих предвоенных планах Обручев предстает решительным сторонником наступления «Константинопольской армии» на турецкую столицу. Силами же «армии обеспечения» он предполагал «брать Рущук» и тем самым «обеспечить главную Дунайскую переправу»[830]. Когда во второй половине августа ход военных действий доказал ненужность и опасность планов не только овладения Рущуком, но даже его блокады, именно в это время Обручев пишет записку, в которой продолжает настаивать на том, что целью действий «Восточно-Дунайской армии», действующей против войск Мехмеда-Али, должно стать «овладение Рущуком».
Да, Обручев по-прежнему решителен. Он настаивает на необходимости закончить войну «в одну кампанию», ибо, в противном случае, «нам не на что будет воевать, или государство будет разорено». Однако осуществить это намерение он собирался, подтянув на балканский театр дополнительно 3 корпуса, 20 резервных батальонов, и затем наступать одновременно на трех направлениях: западном, восточном и центральном. При этом если по центру стратегической целью последовательно продолжал выступать Константинополь, то вот на западе о последовательности можно было говорить только с глубоким сожалением, потому что после двух неудачных штурмов Плевны Обручев продолжал призывать командование «разбить Османа»[831].
