Вот здесь я прерву изложение событий, чтобы обратить внимание читателя на ряд наиболее важных моментов. Если для Николая Николаевича ситуация с отказом турок от предъявленных условий мира была достойна сожаления, то таковой, по ряду причин, она не являлась для Петербурга. Более того, подобный результат прогнозировался в окружении Александра II. В письме военного министра от 20 декабря (1 января), полученном главнокомандующим вместе с условиями мира, прямо говорилось, что «всего вероятнее… турецкий переговорщик сошлется на неожиданность наших требований и на неудовлетворительность своих инструкций». Что же в этих условиях Милютин от имени императора советовал великому князю? «Желательно, — писал он, — чтобы немедленно после отъезда из главной квартиры турецкого уполномоченного
Как видим, военный министр советовал именно то, к чему на момент появления в главной квартире турецких уполномоченных великий князь оказался психологически не готов. И вывел его из этого состояния только шок от неожиданно быстрого захвата Адрианополя и связанных с ним последствий, ключевым словом в понимании которых было «паника». Ведь именно она рушила препятствия на пути русской армии к Константинополю и порождала формальные предлоги для его оккупации. Вместе с тем паника на территории противника, как думали в русском штабе, намечала и контуры новой опасности: для занятия турецкой столицы этими же предлогами могли воспользоваться и англичане.
А теперь проследим логику действий российского руководства. Как сам император, так и его ближайшее окружение прекрасно понимали, что чем ближе русская армия будет подходить к Константинополю, тем сильнее станут нервничать европейские партнеры России — Австро-Венгрия и особенно Великобритания. В этих условиях вполне логично было бы ограничиться минимальными заявлениями, которые, с одной стороны, не раздражали бы Вену и Лондон, а с другой — не сковывали бы действия военных и дипломатов. Понятно, что это была весьма сложная задача, но игра стоила свеч.
Что же получилось в действительности? Австро-Венгрию серьезно задели, сделав вид, что ее боснийско-герцеговинский приз не входил в состав предвоенных договоренностей, а перед Англией в очередной раз рассыпались гарантиями неприкосновенности Константинополя и Галлиполи, тем самым вновь сковав действия Дунайской армии. В итоге, напоровшись на неприятие Веной и Лондоном непосредственных русско-турецких договоренностей, эту идею все же приняли, правда с оговоркой, что предстоящий русско-турецкий мирный договор будет всего лишь «предварительным».
И вот здесь вполне естественно встают вопросы: а насколько обоснованны были положения условий мира и, самое главное, зачем надо было настаивать на «прелиминарном» мире с Портой, прекрасно понимая, что такой формат отвергается Веной и Лондоном. Чтобы затем пройти унизительную процедуру его исправления под присмотром европейских менторов? Политический мазохизм какой-то…
Даже несмотря на предпринятое сокращение, мирные условия все равно оказались перегружены острейшими политическими сюжетами, по которым российская сторона еще даже не нашла однозначного взаимопонимания с европейскими партнерами. Тем не менее эти условия представили Европе, раздражая многих из ее лидеров. Горчаков уже в Бухаресте, несмотря на категорический запрет Александра II, разболтал о содержании писем в Вену и Берлин[973]. Новиков был прав, когда 19 (31) января писал Горчакову из Вены, что все осложнилось после того, «как стали известны наши условия договора». Да и Шувалов в Лондоне чувствовал то же самое. Еще 15 (27) декабря он телеграфировал Горчакову, что держит полученные из Петербурга основания мира «в самой величайшей тайне, так как если бы она была известна, то наши отношения с Англией сразу бы ухудшились»[974].
Конечно же, и Биконсфилд, и Андраши были настроены поживиться за счет усилий России, но формально они выступали за совместное с ней послевоенное обустройство балканских славян. Прежде всего это относилось к канцлеру Австро-Венгрии. И тут, нате вам, — очередной русский кульбит: «теперь мы решаем их судьбы наедине с Турцией!»[975].
Андраши был далеко не ангел, и фактов его недомолвок, лукавства, да и откровенной лжи, немало. Но зачем же самим так подставляться? Зачем создавать почву для неадекватных трактовок и подозрений, зачем осложнять собственное положение в крайне запутанной балканской ситуации? Неужели печальный опыт ничему не научил руководителей российской дипломатии?.. Поспешность с обнародованием своих намерений в ситуации сложного переплетения различных интересов часто выходила боком такому инициатору. Хотя бы потому, что усиливалась старая проблема — «корректности понимания». «Трудности перевода»… что тут поделаешь…
