Не успел российский император представить Европе мирные условия, как почти сразу его дипломатия, в лице канцлера, начала пятиться назад, часто запевая старинный дипломатический куплет: «вы, господа, нас неправильно поняли».
Император Александр и канцлер Горчаков нарушили основное правило получения плодов победоносной войны: сначала — максимальный урон противнику и наибольшие военные приобретения, а уже затем — разговоры о мирных условиях, дележ добычи, милость к побежденным и т. п.
Российские правители поступили с точностью до наоборот. Даже из декабрьского инструктивного письма военного министра главнокомандующему ясно следовало: в Петербурге понимали, что турки воспользуются условиями перемирия для укрепления своих сил и натравливания на Россию Великобритании и Австро-Венгрии. А чтобы этого не произошло, нужен был материальный залог — гарантии — как для удержания в узде побежденной Турции, так и для торга с европейскими кабинетами.
Идея «взятки» не только для Вены, но и для Лондона лежала, что называется, на поверхности. Следовательно, условия мира не надо было пичкать раздражающими политическими сюжетами, а фиксировать в них только максимальные военные требования под благозвучной для Европы вывеской — в качестве временного залога выполнения турецкой стороной требований великих держав. А требования эти будут сформулированы… позже, когда представители великих держав соизволят встретиться и договориться по этому поводу. Итак: минимум программных политических заявлений — максимум военной целесообразности и требовательности. Такой алгоритм поведения раскрывал значительно более привлекательные перспективы. В том числе и для бескорыстного освобождения балканских славян.
Но все сложилось по-иному. Как записал в своем дневнике 12 (24) января Милютин, события развивались с такой быстротой, что «не успевали опомниться и соображать»[976]. Что верно — то верно: соображать в то время в Петербурге действительно не успевали. А может быть, просто боялись? Или и той другое вместе?..
Самое важное на тот момент — военные требования к туркам — было отдано императором на откуп главнокомандующему. А какие установки сидели в голове Николая Николаевича к моменту его встречи с турецкими уполномоченными? В январе 1878 г. о четких ориентирах говорить уже не приходилось, это была какая-то «квадратура круга». Цель военных действий — Константинополь, названная еще перед войной самим императором, — формально не была отменена. И весь ход военных действий только постоянно подтверждал ее обоснованность. Одновременно сам же Александр II нагнетал атмосферу сомнений и страхов, неоднократно говоря великому князю о сложных политических последствиях, связанных даже с временным занятием русскими войсками турецкой столицы. Перефразируя известную поговорку, ситуация описывалась так: и хочется, и колется, и Лондон не велит…
Но сквозь препоны тугодумства и нерешительности петербургских политиков и командования Дунайской армии все же пробивались смелые и разумные идеи. К 10 (22) января в одной точке сошлись последствия трех событий: политических трений с Веной, быстрого занятия Адрианополя и отказа турецких представителей принять русские условия мира. Петербург, озадаченный позицией Вены, потребовал затягивать переговоры и продолжать наступление, а главнокомандующий, освобожденный турецким отказом от груза моральных обязательств, решил тоже идти вперед — до конца. «…Со времени нежданно-негаданного захвата Адрианополя, — писал о великом князе Газенкампф, — он так проникся стремлением в Царьград, что об осторожности и слышать не хочет»[977].
Казалось бы, сама судьба подталкивала русскую армию вперед и вела ее к захвату Константинополя и черноморских проливов — этих самых эффективных «залогов» влияния на процесс послевоенного урегулирования.
Утром 10 (22) января в полевой штаб армии в Казанлыке пришло известие от Струкова о взятии Адрианополя. Доставивший его ординарец описывал картины страшной паники в турецком тылу. Особенно сильное впечатление произвел рассказ о гибели большого числа турецких беженцев, в основном стариков, женщин и детей, в огромном обозе, растянувшемся на несколько километров по дороге из Хаинкиоя на Херманлы. Слушая этот рассказ, главнокомандующий «даже побледнел». От таких вестей, по словам Скалона, «стынет кровь и ужас охватывает душу»[978].
Под впечатлением новостей, «великий князь решил ни в коем случае не принимать перемирия на тех условиях, которые турки не решились принять вчера»[979], и в этот же день он составил две телеграммы императору. В одной из них главнокомандующий писал:
