Ваше величество, у вас всего несколько дней назад была прекрасная возможность, воспользовавшись отказом турок от мирных условий, «не ослаблять наших военных мероприятий», «развить борьбу», захватить Галлиполи, Босфор, Константинополь и с этими козырями на руках послать в любую из европейских столиц ваших дипломатов разыгрывать партию послевоенных итогов. Но вы этого не сделали. Вы испугались. А теперь, чувствуя, что на ваши уступки наплевали и вас обходят, вы демонстрируете решительность и «на голубом глазу» призываете к этому же главнокомандующего. Простите, это как называется?..
Выход из такого замкнутого круга абсурдной логики был только один — разорвать сам круг: перестать делать непродуманные уступки и решительно перейти к политике свершившегося факта, развивая достигнутые военные успехи. Тогда и канцлер не мучился бы сомнениями: «какие вопросы, поставленные в ходе войны, должны быть разрешены прямым соглашением между воюющими сторонами, а какие потребуют общеевропейского обсуждения»[1042]. Ответы давались бы в ходе европейского торга на основе факторов силы (или «залогов») каждой из сторон.
Кстати об уступках. Где логика, ваше величество? Вы, вместе с канцлером и послом Шуваловым, сдаете Лондону позицию за позицией, при этом все сильнее раздражаете Австро-Венгрию. Да ладно бы только Большой Болгарией. Уже 20 января (1 февраля) Горчаков телеграфировал Новикову, что, принимая предложение Андраши о созыве конференции, мы, тем не менее, «не согласимся ни на Лондон, ни на Вену»[1043].
Ну чем вам, светлейший князь, конференция в Вене-то не угодила? Не хотели будить воспоминания о поражениях российской дипломатии на венских совещаниях периода Крымской войны? Ведь вы же сами неоднократно указывали на опасность объединения Англии и Австро-Венгрии на антироссийских позициях. А в такой ситуации вполне логично было бы «подкупить» одного из оппонентов, того, чьи претензии наименее задевали российские интересы, — Австро-Венгрию, уступить ей и предотвратить тем самым антироссийский австро-британский альянс, усилив этим собственные позиции перед схваткой с самым грозным противником — Великобританией.
Нет же, на практике все оказалось против здравого смысла: только что осеклись на Боснии и Герцеговине, затем совершенно неубедительно постарались исправить ситуацию; постоянно трезвонили об укреплении «Союза трех императоров» и тут же сами вбили в него новый клин — отказались проводить конференцию в Вене. При этом в Петербурге хорошо понимали, что согласие, несомненно, укрепило бы политические позиции Андраши. И почему бы этим не попытаться воспользоваться? Нет же, мы решительно отказали канцлеру Австро-Венгрии.
Сразу, не лукавя, сдав Боснию и Герцеговину, не оглашая программы по Болгарии, продолжая наступление и занимая Галлиполи и Босфор, можно было соглашаться не только на конференцию в Вене — на конгресс в будуаре королевы Виктории.
Почему Горчаков отверг Вену? Не потому ли, как предположил Милютин, что если конференция будет там, «то, по принятому обычаю, председательствовать будет Андраши, и тогда уполномоченным нашим никто не может быть другой, кроме Новикова». Но Горчаков заявлял, что он не может положиться на Новикова. А может быть, за этим скрывалось банальное желание российского канцлера «самому играть роль и рисоваться перед Европой»[1044].
Если ты совершаешь столь непродуманные ходы, то жди — твой противник обязательно этим воспользуется и тебя накажет. Так оно и вышло. 27 января (8 февраля) из Лондона пришло официальное уведомление, что правительство ее величества в интересах защиты британских подданных в Константинополе вводит флот в проливы. Правительство заявило об этом в обеих палатах парламента, а в сообщениях кабинетам великих держав пригласило их последовать примеру Англии и также послать свои боевые эскадры к турецкой столице.
В конце января 1878 г. сообщения, приходившие в ведомство Дерби от посла Лайарда, были одно тревожнее другого. Хотя телеграмма от 21 января (2 февраля) вроде бы обнадеживала: «Основания мира и перемирие подписаны и военные действия приостановлены». Однако в тот же день Лайард сообщил: «Согласно донесениям из Галлиполи, русские по железной дороге прошлой ночью прибыли в Деде-Агач. Родосто занято 2000 русских». В телеграмме от 22 января (3 февраля) посол указал на опасность положения, связанного с тем, что сроки перемирия не зафиксированы» — это был явный намек: таким обстоятельством могут воспользоваться русские[1045]. А 24 января (5 февраля) Лайард телеграфировал Дерби:
