1 (13) февраля Дерби поспешил направить в Петербург депешу, в которой выразил «искреннюю надежду правительства ее величества на то, что российское правительство не предпримет каких-либо передвижений войск в направлении Галлиполи, так как это угрожало бы коммуникациям английского флота»[1073]. Это было мило: мы, в нарушение международно признанного режима проливов, пройдем к Константинополю с целью сдерживать вашу армию, а вы при этом не смейте нам мешать, перекрывая обратный путь. Такой самонадеянной дерзости петербургским политикам стоило бы и поучиться.
Итак, отряд английских броненосцев стал курсировать вблизи Константинополя. Тем временем в Лондоне палата общин подавляющим большинством — 295 голосов против 96 — одобрила выделение правительству 6-миллионного кредита на вооружения. Чтобы представить, много это или мало, достаточно взглянуть на совокупный военный бюджет Великобритании, запланированный на 1878 г. в сумме 27 090 750 фунтов стерлингов. Расходные статьи выглядели следующим образом:
— армия — 14607 445 ф. с.;
— вооруженные силы в Индии — 1 000 000 ф. с.;
— армейские закупки — 504 720 ф. с.;
— флот — 10978 592 ф. с.[1074].
Кредит, приближавшийся к половине всех годовых расходов на британскую армию, безусловно, представлял огромную сумму. Правда, его выделение было оговорено одним условием: если кредит не будет потрачен до 19 февраля (31 марта), то он вернется в казначейство[1075]. Возвращать не пришлось. Как следовало из доклада канцлера казначейства в палате общин, на начало апреля из 6 000 000 ф. с., было израсходовано 3 500 000 ф. с. Военные расходы, «включая одобренный кредит, составляли дефицит в размере 2 640 197 ф. с.». Общий же дефицит бюджета страны, запланированный на 1878 г., составлял 4 307 000 ф. с. Но, как отмечал еженедельник «Экономист», «дефицит… не просто был отложен, а практически игнорировался»[1076]. Покрывать его увеличение предполагалось, как обычно, выпуском казначейских обязательств (бондов).
Англия не только «расшевелилась», как об этом думал премьер, но и напряглась в предчувствии грозных событий. Все взоры были устремлены к Константинополю.
27 января (8 февраля) Лофтус явился к Горчакову и, выполняя указание Дерби, заявил князю: занятие Чаталджи не может оцениваться иначе как подготовка к захвату Константинополя, что противоречит обещаниям, данным императором Александром[1077].
В тот же день Горчаков прочитал тревожное донесение Шувалова: «Прекращение военных действий… вызвало лишь еще большее раздражение, и за последнюю неделю вражда к России развилась до невероятной и прямо безумной степени»[1078]. Искры высокого политического напряжения засверкали и в Петербурге, и в Лондоне. Тем не менее…
Листая электронный архив «Таймс» за январь — февраль 1878 г., в номере от 31 января (12 февраля), полном тревожных сообщений о продвижении русских к Константинополю и военных приготовлениях английского правительства, я наткнулся на объявление: «Фонд помощи русским больным и раненым» (президент — герцог Вестминстер) собирает пожертвования. Признаться, в первые минуты я не поверил своим глазам…
28 января (9 февраля) в восьмом часу вечера Горчаков и Милютин были повторно приглашены в Зимний дворец к императору. Последние события наводили только на одну мысль: произошло что-то очень важное. Александр II находился «в крайне возбужденном состоянии». Поступило официальное заявление лондонского кабинета о направлении части средиземноморской эскадры к Константинополю с целью защиты британских подданных. По словам Милютина, император назвал этот акт
Возмущение императора было понятно. То, что он предчувствовал, то и сбывалось, и ему начинало казаться, что англичане его просто одурачили.
Горчаков был более сдержан. 3 (15) февраля он телеграфировал Шувалову в Лондон: «Опыт учит нас, что слабость континента подстегивает наглость Англии»[1080]. Что-то этот «опыт» слишком долго осваивался. Фразу Горчакова еще можно было бы понять в феврале 1876 г., но на дворе стоял февраль 1878-го! И при чем тут «слабость континента», когда Горчаков сам способствовал росту напряженности в отношениях с Веной и Берлином. Вот уж о чем стоило говорить, так это не о «слабости континента», а о слабости главы российского внешнеполитического ведомства.
