В то время миротворческая парочка Дерби — Норткот была весьма активна. В беседах с Шуваловым Дерби пытался нащупать основу компромисса и предотвратить разрастание англо-русского конфликта на Балканах. В палате общин Норткот заявлял, что «переговоры между Англией и Россией должны привести к компромиссу». Судя по сообщениям «Таймс», все это даже позволило некоторым британским обозревателям предположить, что переговоры между Англией и Россией в основном повернулись к вопросу проливов, в то время как в отношении русской оккупации Константинополя «молчаливое понимание» уже было достигнуто[1099]. Здесь явно звучал намек на то, что если Россия не тронет Дарданелл и гарантирует их Англии, то последняя закроет глаза на русскую оккупацию Константинополя и Босфора. В правительстве и политической элите Лондона были те, кто принял бы такую комбинацию. Но к их числу явно не относились два решающих персонажа — премьер-министр и королева.
Так как же совет Шувалова «занять Константинополь» понял Горчаков? Ответ содержался в телеграмме канцлера от 3 (15) февраля:
«Ввиду того, что английская эскадра прошла Дарданеллы, несмотря на протесты Порты,
И обратим внимание, никаких условностей. Если сравнить это с тем, как вечером 28 января (9 февраля) Горчаков вместе с Милютиным возражал против решительного намерения Александра II
Но вернемся к решениям, принятым Александром II. 28 января (9 февраля), ознакомившись с донесением Шувалова, император продиктовал военному министру телеграмму для главнокомандующего, в которой сообщил ему о приказе английскому флоту следовать к Константинополю «будто бы» для охраны христиан и далее указал:
«Нахожу необходимым войти в соглашение с турецкими уполномоченными о вступлении и наших войск в Константинополь с той же целью. Весьма желательно, чтобы вступление это могло исполниться дружественным образом. Если же уполномоченные воспротивятся, то нам надобно
Милютин отправился домой шифровать эту телеграмму. Посылая ее на подпись императору, военный министр, тем не менее, высказал одно сомнение: выполнение указаний телеграммы, скорее всего, прервет перемирие, и тогда турки прекратят эвакуацию дунайских крепостей, что, по мнению Милютина, лишило бы нас «очень важной выгоды»[1102]. Выгоды — безусловно, но какова логика! Все тот же абсурд. Удар в самое сердце противника — занятие Константинополя — это, получается, менее выгодно, нежели стояние перед его открытыми воротами в ожидании, пока турки очистят дунайские крепости, войска из которых вовсе не растворялись в воздухе, а направлялись морем на защиту турецкой столицы. И это советовал военный министр! Во времена иные за такой совет он очень быстро бы стал осваивать навыки физического труда на свежем воздухе.
А вот дальше историю с императорскими телеграммами однозначно реконструировать непросто. На основе опубликованных источников и работ исследователей выделяются две версии. Первая представлена в дневнике Милютина, назовем ее версия № 1. Вторая — в биографии Александра II, принадлежащей перу С. С. Татищева, и трудах Военно-исторической комиссии Главного штаба, назовем ее версия № 2.
Итак, версия № 1. Александр II, ознакомившись с замечанием Милютина в отношении придунайских крепостей, нашел его «справедливым и разрешил сделать в телеграмме добавление», которое явно затуманило основной посыл телеграммы. Как следует из записей военного министра, отредактированная телеграмма была отправлена в тот же день, 28 января (9 февраля), только «в 12-м часу ночи»[1103]. Это и была та самая депеша, которая в литературе упоминается как «телеграмма от 29 января».
