В телеграмме от 4 (16) февраля (получена в Адрианополе утром 6 (18) февраля) Александр II не без раздражения указывал, что «в шифрованных телеграммах моих от 29 и 30 января, 1 и 3 февраля
По сути же об этом говорила телеграмма от 30 января, но обуславлила это только высадкой английского десанта. А отказ от обязательства не занимать Галлиполи был увязан с вступлением английской эскадры в Босфор. Так что если вдуматься, то о «казнить нельзя помиловать» вряд ли можно говорить, и прав все же Татищев: телеграммы от 29 и 30 января дополняли друг друга. Главное было в том, как к ним отнесся главнокомандующий.
30 января (11 февраля) петербургский корреспондент «Таймс» начал свое сообщение в газету следующими словами: «Я могу конфиденциально заявить, что приказы войти в Константинополь отданы русским войскам»[1132]. Если это не являлось плодом его интуиции, то можно предположить, что доступные англичанам каналы информации начинались в Петербурге чуть ли не от дверей кабинетов императора, военного министра и словоохотливого канцлера. «Ожидается, — писала “Таймс” 3 (15) февраля, — что русские вскоре войдут в город, но никаких официальных заявлений на этот счет пока не поступало»[1133].
К исходу 3(15) февраля главнокомандующий точно знал, что, пройдя Дарданеллы, английская эскадра все же в Босфор не входила, десант не высаживала, а турки начали всячески противиться «дружественному» вступлению русской армии в Константинополь. Что оставалось делать?
Вечером 3 (15) февраля, как обычно, собравшиеся за чаем у великого князя стали обсуждать создавшееся положение. Приведу довольно большую выдержку из воспоминаний одного из участников того чаепития — М. А. Газенкампфа, которая, по-моему мнению, довольно точно воспроизводит атмосферу напряженных раздумий в штабе русской армии и позволяет лучше понять мотивы решений главнокомандующего:
