Великий князь стал уверять Игнатьева, что с заключением перемирия его «торопили из Петербурга князь Горчаков, а из Лондона граф Шувалов… что войска устали, пооборвались, артиллерия и парки отстали при быстром движении от Филиппополя». И это тоже было правдой. Ну, а самые главные аргументы, одновременно простые и естественные, прозвучали из уст великого князя так: «Смотри, ты нам навяжешь еще войну с Англией. Пора кончить военные действия и идти домой»[1118].
Вот тут-то Игнатьев, наверное, и вспомнил свою встречу с принцем Александром Баттенбергским 26 января (7 февраля) на станции Тырново — Семенли по дороге в Адрианополь. Ссылаясь на иностранных военных наблюдателей и даже английских корреспондентов, принц утверждал, что все «поражены упадком военного духа в главной квартире». «В насмешливом тоне» принц Александр передал Игнатьеву «самые печальные сведения о нравственном состоянии главной квартиры, в которой… все устали от войны, рады вырваться из Турции и ждут с нетерпением возможности вернуться поскорее в Петербург, забыв восточный вопрос… который всем им надоел»[1119].
Спустя двое суток после приезда Игнатьева в Адрианополь, 29 января (10 февраля), главнокомандующий получил телеграмму от министра иностранных дел Порты Сервера-паши с уведомлением о решении английского правительства послать эскадру к Константинополю. Министр сообщал, что эскадра уже пыталась пройти Дарданеллы, но, не получив пропуска, вернулась в Безику. Сервер-паша заверил великого князя, что правительство султана будет настаивать перед лондонским кабинетом об отмене его решения.
В ответной телеграмме Николай Николаевич одобрил намерения турок, но намекнул на возможность принятия решительных мер, дабы «обеспечить безопасность нашего соглашения принятием соответствующих гарантий»[1120]. А 30 января (11 февраля) великий князь послал повторную телеграмму Серверу-паше с извещением, что уполномоченный императором вести переговоры о мире граф Игнатьев прибыл в Адрианополь. При этом он сказал Скалону: «Я еще раз уведомлю их, а если они будут тянуть, то буду продолжать действия; для этого я и не назначил срока перемирия»[1121].
Одновременно с этой перепиской Николай Николаевич решил отправить в Константинополь первого драгомана российского посольства М. К. Ону, находившегося в Адрианополе при графе Игнатьеве. Ему поручалось начать переговоры о мирном вступлении русских войск в турецкую столицу.
Как видим, даже полностью настроившись на мир, главнокомандующий, еще до получения императорских телеграмм «от 29 и 30 января», все же предпринял определенные шаги, с целью парировать возможное вмешательство англичан.
Тем временем турки не спешили назначить новых уполномоченных для ведения переговоров о мире. В итоге ими оказались Савфет-паша и Саадуллах-бей. Первый из них поздно вечером 31 января (12 февраля) прибыл в Адрианополь.
Утром следующего дня, когда броненосцы адмирала Хорнби подходили к Дарданеллам, Савфет-паша, «маленький и невзрачный человек, с умными глазами и изрядной величины носом», представился великому князю[1122]. В тот же день, уже на самой первой встрече с Игнатьевым, Савфет-паша заявил, что не понимает практического смысла предстоящих двусторонних переговоров о мире. Ведь вся Европа только и говорит что о скорой конференции, на которой все адрианопольские договоренности могут быть изменены.
Это был удар по самым уязвимым позициям российской стороны. 3 (15) февраля в своем донесении Горчакову о трудностях в ведении переговоров с турками Игнатьев писал:
«
