Савфет-паша представил позицию правительства султана следующим образом: в настоящий момент оно сомневается в необходимости дальнейших уступок, ибо не верит, что это будет концом тех жертв, к которым его принуждают. Далее турецкий представитель пытался убедить Игнатьева, что чем больше Порта будет уступать России сейчас, тем большие аппетиты будут появляться у других великих держав. В конце концов, Турции выставят такие требования, которые она просто не сможет одновременно удовлетворить. Турки представляли дело так, что если в Адрианополе удастся договориться, то конференция «только подтвердит эти решения». Ну, а далее (как же без этого при игре на слабых сторонах противника) следовал откровенный шантаж: если российская сторона выдвинет «неприемлемые требования, Порта будет вынуждена прервать предварительные переговоры и сдаться на милость западных держав, которые будут защищать ее… на предстоящем европейском собрании»[1124].
В то время, когда в Адрианополе Игнатьев все больше погружался в понимание сложностей положения победителей, из Петербурга ему летели горчаковские наставления. 3 (15) февраля канцлер телеграфировал Игнатьеву:
«Ввиду того, что вопросы европейского значения включены в наши прямые соглашения с Портой, мы в принципе не могли отказаться от конференции. Мы имели право рассчитывать на большую справедливость, чем на это позволяют в настоящее время надеяться признаки. <…> Ускорьте исход переговоров, чтобы, когда откроется конференция, она оказалась бы перед лицом свершившихся фактов; особенно твердо стойте на своем во всем, что касается Болгарии»[1125].
Напортачить с «вопросами европейского значения», понимать, что из-за этого на предстоящей конференции Россия подвергнется атаке, постоянно уступать шантажу Биконсфилда, не укрепляя собственных позиций занятием Босфора и Дарданелл, — и на этом фоне надеяться, что каким-то бумажным соглашением с турками можно поставить своих европейских оппонентов перед «свершившимся фактом»! Это просто апофеоз горчаковской неадекватности, яркое проявление его ущербной манеры наделять дипломатические документы свойствами реальных фактов.
Когда Горчаков призывал Игнатьева ускорить мирные переговоры, турки желали совершенно иного. Две недели назад они из кожи вон лезли в стремлении поскорее подписать перемирие и остановить русские войска, теперь же использовали любую возможность затянуть переговоры. Турецкие войска перебрасывались на защиту Константинополя, а отношения России с Австро-Венгрией и Великобританией напрягались. Время начинало работать на побежденных и против победителей. Алгоритм очередного проигрыша России был запущен.
Однако в этот момент заявил о себе принципиально новый фактор — в нарушение международно признанного режима проливов британский флот прорвался в Мраморное море. У Александра II и Николая Николаевича появился шанс переиграть балканскую ситуацию в свою пользу.
Когда 1 (13) февраля в Адрианополе размышляли над полученной «телеграммой от 30 января», то Игнатьев с Нелидовым склонялись к необходимости получить дополнительные разъяснения императора.
«Ни за что, — сказал великий князь. — Я все беру на себя, а спрашивать потому не хочу, что раз спросишь, станут говорить: зачем вы так сделали, а не этак. Вы в таком-то случае спросили, отчего вы не спросили теперь. Одним словом, государь предоставляет мне дело, и я отвечу: будет исполнено»[1126].
В этом ключе 3 (15) февраля и был составлен ответ императору:
«Телеграммы твои все получил, до 1-го числа включительно. Также и князя Горчакова — до 31-го включительно. Все будет исполнено. Все пока спокойно; переговоры с Савфетом идут пока хорошо. Для принятия Рущука сегодня отправляется комиссия»[1127].
Как только эта телеграмма была отправлена в Петербург, главнокомандующий получил сообщение о том, что английские броненосцы прошли Дарданеллы, но в Босфор еще не вступали. И в это же время великому князю вручили новое послание императора:
