Если Газенкампф допускал, что появление английской эскадры может говорить о секретном англо-турецком соглашении, направленном против России, то аналогичным образом рассуждали и многие британские наблюдатели. Так, в начале февраля корреспондент «Таймс» сообщал из Константинополя, что политика Турции становится все более пророссийской, а появление М. Ону в столице — признак существующего или готовящегося секретного договора между Россией и Турцией. Турки, писал он, сейчас ведут двойную игру, «одну историю они рассказывают англичанам, другую — русским»[1163]. Но во всех этих рассуждениях верным было лишь одно — турки действительно оказались между двух огней, что задавало им определенную логику поведения.
Сообщение Ону было получено в полевом штабе 4 (16) февраля в то время, когда Газенкампф с Непокойчицким трудились над шифровкой телеграммы государю о «затруднениях» с занятием Константинополя. Когда Газенкампф принес ее на подпись главнокомандующему, тот протянул ему для отправки новую телеграмму императору. В ней сообщалось об английских броненосцах, уговорах турок не входить в Константинополь и расположении русских войск всего в двух переходах от него. Далее великий князь спрашивал: «…как желаешь смотреть на стояние английского флота у Принцевых островов?»[1164].
Между Адрианополем и Петербургом последовал обмен телеграммами, продемонстрировавший нараставшую неразбериху при телеграфном сообщении через Константинополь.
Наконец, в штаб армии пришел ответ императора, отправленный в 22.40 3 (15) февраля. В телеграмме сообщалось, что Шуваловым в Лондоне заявлено: если британский флот подошел к Константинополю с мирной целью, то и наше вступление в турецкую столицу с той же целью «сделалось неизбежным». Единственной уступкой, по мнению Александра II, продолжает оставаться обещание не занимать Галлиполи при условии, что англичане не высадят ни одного солдата как на европейский, так и на азиатский берег Турции. На этом телеграмма обрывалась, и ее продолжение было получено только на следующее утро 5 (17) февраля. Император призывал главнокомандующего «зорко следить, чтобы не допускать английские суда» в Босфор и в случае такой попытки с их стороны «постараться занять, если можно с согласия султана, некоторые из укреплений европейского берега»[1165]. «Если можно»… А если нельзя? На этот счет императорская телеграмма хранила молчание. Да и как можно было, лишь «зорко следя», не допустить английские броненосцы в Босфор?
По мнению авторов из Военно-исторической комиссии Главного штаба, история с этой телеграммой «заставляла предполагать», что турки не только задержали ее в Константинополе, но и сообщили ее содержание английскому послу Лайарду. Этот вывод основывался на факте отхода 4 (16) февраля английских броненосцев от Принцевых островов к малоазиатскому берегу Турции, в залив Мудания[1166]. Дабы не провоцировать русских?
Поступавшие с задержками телеграммы императора и канцлера все же подталкивали главнокомандующего к осознанию неизбежности занятия турецкой столицы. Газенкампф же продолжал высказывать великому князю свои опасения на этот счет. Он полагал, что «делать это теперь — не только бесцельно, но и очень рискованно». «Если же занимать что-либо теперь, — говорил Газенкампф, — то именно Галлиполи, а не Константинополь, так как первый — ключ к последнему». Но именно это император определенно запрещал делать. Николай Николаевич выслушал полковника, «но остался при своем мнении, что Константинополь занять следует, риска тут нет, Англия нам войны не объявит»[1167].
Неужели лед нерешительности, сковавший русскую армию, начинал таять?
Ответ на этот вопрос дали события 5 (17) февраля. День начался с очередной, задержавшейся в Константинополе, депеши императора от 3 (15) февраля. В ней Александр II сетовал на задержку телеграмм и настойчиво повторял брату, что направляемые в штаб армии императорские депеши султану «должны служить руководством» и для него.
В 12 часов дня Николай Николаевич отвечал, что все телеграммы получил, «но по причине неоднократного перерыва линий они дошли непоследовательно». «До сих пор английская эскадра в Босфор не вступала, — писал он, — и даже удалилась от Принцевых островов, оставаясь в Мраморном море, а потому и я демаркационной линии не переступал»[1168].
Уже к вечеру великому князю принесли телеграмму канцлера Горчакова от 3 (15) февраля. Прочтя ее, главнокомандующий незамедлительно отправил депешу императору:
