С. С. Татищев отмечал «решимость» кабинета Биконсфилда «прибегнуть к оружию». Однако еще в советской историографии Т. Н. Реутов и О. Б. Шпаро (с ними был солидарен Л. С. Чернов) доказали, что Англия готовилась не столько к войне с Россией, сколько к «захватам за счет ослабленной Турции»[1318]. Даже после заключенного в Сан-Стефано мира официальный Лондон более всего опасался сценария, по которому Петербург все же предпримет новый, более решительный натиск на Порту. Материалы «Таймс» февраля — марта 1878 г. довольно наглядно это иллюстрируют. Биконсфилд стремился, чтобы при любом развитии событий не были задеты британские интересы в регионе, и военной активностью надеялся сдержать Россию и отвлечь ее от планомерных британских шагов по захвату лакомых кусков Оттоманской империи. А вот «в правительственных сферах России, — как справедливо заметил Чернов, — истинные намерения Англии разгаданы не были»[1319]. Поэтому-то «кит» и смог остановить «медведя».
Какое-то Зазеркалье… Кто-то воюет, а кто-то жар загребает — так рассуждали многие, но только часто забывали добавить, что подобное стало возможным по вине самих же российских правителей и по причине, которую позднее весьма точно определил выдающийся английский историк Г. Б. Лиддел-Гарт, — «необычной смеси самомнения и идеализма, руководившей политикой России»[1320]. Но в эту «смесь» можно смело набросать и другие «ингредиенты», прежде всего нерешительность и слабую организованность.
Вместо того чтобы смело пользоваться благоприятными возможностями, идти вперед, занимать высоты Константинополя и форты Босфора, одновременно начав торг с Веной и Лондоном, петербургские политики увязли в балканском размежевании. В европейских столицах недоумевали: что же такое Россия потеряла на Балканах, чтобы из-за кусков тамошних территорий жертвовать собственными вожделенными целями — Константинополем и черноморскими проливами.
В итоге эти самые «куски» не поделили с Австро-Венгрией. Продолжали бессмысленно раздражать германского канцлера, упорно склоняя его на свою сторону в споре с Веной, и при этом действительно поверили, что Англия собирается воевать. Оцепенели в нерешительности у стен Царьграда, опасаясь новой войны, однако набрались смелости отказать Англии в ее требованиях по Болгарии. «Блестящая» внешняя политика Александра II и канцлера Горчакова… Но это была не политика, это был позор.
Ну, а как на этом фоне обстояли дела в самой горячей точке — в зоне Константинополя и проливов. 18 февраля (2 марта) 1878 г. «Таймс» писала:
«Российский император находится перед альтернативой: или войти в Константинополь и совершить реальные завоевания, или обуздать агитацию на эту тему. Что он выберет: мир на более умеренных условиях, которого он обязан достичь, чтобы избавиться от деспотического характера своего правительства, или мир завоеваний с перспективой продолжения войны во имя утверждения своей деспотической роли?»[1321].
Логика просто дивная: завоевания России — это не обеспечение ее интересов, а доказательство «деспотического характера» ее правительства, умеренность же — залог избавления от этого качества. А вот завоевания Англии, новый этап которых не заставил себя долго ждать, это что? Обеспечение интересов империи или доказательство «деспотического характера» правительства ее величества? Ответ автора из «Таймс», думается, был бы очевиден.
Подобно тому как угроза английских броненосцев подтолкнула Петербург к новому раунду переговоров с Веной, так начало марта 1878 г. было отмечено новым, хотя и запоздалым, приливом решимости Александра II овладеть Босфором.
