Предложение об эвакуации части русской армии из Беюк-Дере являлось со стороны Николая Николаевича последней попыткой овладеть берегами Босфора, не разбивая оков Сан-Стефанского договора. Но истинные намерения русского главнокомандующего турки поняли правильно и выставили на позициях перед Беюк-Дере воинские части с артиллерией[1324]. Кстати, в Англии тоже раскусили эту незамысловатую уловку и еще более встревожились. Дело в том, что менее чем в шести километрах от Беюк-Дере располагалась бухта, на север от которой находился один из самых узких участков пролива Босфор. На европейском берегу его прикрывали форты Тели и Румели Кавак, а на азиатском — Маджар и Анатоли Кавак. Расстояние между ними было около километра, сама же бухта в ширину была около трех километров.
Форты азиатского берега были оснащены крупповскими орудиями «калибра 15 и 24 см в барбетных установках», в отличие от Дарданелл, где такими орудиями были оснащены форты обоих берегов пролива. В целом вооружения фортов представляли собой грозную силу. Собственно говоря, севернее бухты Беюк-Дере и начинались укрепления Босфора, прикрывавшие северный вход в пролив. Как писал корреспондент «Таймс», «если русские окажутся в Беюк-Дере, то уже ничто не помешает им занять форты на европейском берегу и переправиться на другой берег на лодках и шаландах, заготовленных в Беюк-Дере»[1325]. Ну, а в этом случае лучшего места для установки мин в проливе было просто не найти. Таким образом, русские мины в Босфоре плюс орудия турецких фортов в руках русских канониров явились бы надежной гарантией от проникновения английских броненосцев в Черное море.
Однако попытка великого князя не удалась, а в возможность занять Босфор военным путем он в начале марта 1878 г. уже не верил.
В это время на ежедневных совещаниях у императора вопрос об отношениях с Англией был в центре внимания его участников[1326]. Заявления и действия лондонского кабинета расценивались как провокационные и ведущие исключительно к войне. «Государь и канцлер, — записал в своем дневнике 6 (18) марта Милютин, — потеряли уже надежду на мирный исход дела…»[1327]. «…Англия ищет только предлога, чтобы объявить нам войну», — утверждал в тот же день Александр II в письме к Николаю Николаевичу[1328]. Это полностью соответствовало настроениям и самого главнокомандующего, который отвечал императору, что англичане «запугали… бедных турок страшно» и ищут «предлог, чтобы объявить нам войну»[1329]. А получив первые известия об отставке Дерби и призыве резервистов, Александр II, по словам Милютина, увидел в этом уже «необходимость разрыва с Англией»[1330].
Обстановка была очень напряженной и нервной. Горчаков повторял «свою обычную фразу, что он умывает себе руки, так как уже полтора года не следуют его советам и мнениям», явно намекая, что происходящее — это теперь не его проблема, и ее пусть расхлебывают военные. Поведение канцлера раздражало императора, он злился, и, по словам Милютина, дело доходило до «горячих схваток» между ними, но всякий раз «спор кончался ничем»[1331]. На последнее военный министр указывал не раз, что дает основания представить царившую в Зимнем дворце атмосферу неопределенности, сомнений и нерешительности.
Констатировав стремление Англии к войне, император в письме к главнокомандующему от 6 (18) марта указал:
«Вот почему я вчера в шифрованной телеграмме повторил тебе, что
Это письмо Николай Николаевич получил 16 (28) марта, однако телеграмма от 5 (17) марта, на которую ссылался в письме император, выглядела скромнее. В ней говорилось следующее:
«Теперь главной нашей заботой должно быть сосредоточение больших сил к Константинополю и Галлиполийскому району на случай войны с Англией».
