«Государь очень озабочен известиями, доходящими из армии о здоровье и в особенности о нравственном настроении великого князя Николая Николаевича, который, по-видимому, был в полном очаровании относительно окончания войны и в твердом уповании на возвращение в Россию. Теперь, когда он начал получать настоятельные повеления о приготовлениях к занятию Босфора, как кажется, он совсем потерял бодрость духа и находит во всем затруднения. Государь очень недоволен вялым его образом действий и неисполнением повелений; даже идет речь о том, чтобы заменить великого князя другим лицом, и по этому случаю мне было поручено переговорить с генералом Тотлебеном…»[1376].
27 марта (8 апреля), когда с трибуны палаты лордов Биконсфилд громил Сан-Стефанский договор, в Петербург поступило то самое донесение главнокомандующего от 21 марта (2 апреля), в котором он фактически признавал свою неспособность овладеть Босфором. Но именно в этот день у императора состоялось совещание, на котором обсуждался вопрос «о занятии Босфора с точки зрения исполнения». Тотлебен изложил «свой план действий», но признал эту операцию «трудной и рискованной». Тем не менее Александр II объявил ему, что «возлагает на него командование армией». Однако после прочтения донесения великого князя император, по словам Милютина, «заметно изменил свой взгляд на занятие Босфора» и решил, «что задача эта нелегкая…»[1377].
Доклад прибывшего в Петербург князя Имеретинского только добавил мрачных красок в настроение Александра II. «Князь Имеретинский, — писал Милютин, — вполне подтвердил то, что уже нам было известно, — что, в продолжение более двух месяцев спокойной стоянки за Балканами, начальством армии ничего почти не сделано для восстановления материального и нравственного ее благоустройства…»[1378]. Выслушав доклад посланца, Александр II заговорил «уже совсем иначе о возможности захвата нами Босфора. Он увидел, что
6 (18) апреля Тотлебен отбыл в действующую армию и прибыл в Сан-Стефано 15 (27) апреля. В этот же день последовало официальное распоряжение императора об отстранении великого князя Николая Николаевича от командования Дунайской армией.
Дальнейшие донесения Тотлебена императору только укрепили сделанные на совещании 27 марта (8 апреля) выводы. Тема захвата русской армией Босфора была окончательно закрыта.
Бессмысленность нахождения русской армии у стен Константинополя теперь становилась очевидной. Но как отойти: а) сохранив лицо и б) не допустив английскую эскадру в Черное море. В Петербурге по-прежнему искренно верили, что адмирал Хорнби туда рвется. Напряженное положение вновь заставило российских политиков договариваться с Веной и Лондоном. Только теперь садиться за стол переговоров приходилось практически без весомых козырей, а чтобы добиться уступок, нужно было начинать сдавать позиции, на которых еще совсем недавно столь недальновидно, но упорно настаивали. Выбора у Александра II не оставалось.
