По следам Турецкого гамбита полностью

В октябре 1876 г. доставленные в Петербург союзнические предложения германского правительства выглядели малоубедительно, в том числе и по причине несогласованности письменных и устных инструкций, полученных Швейницем в Берлине. Но из воспоминаний Н. К. Гирса и П. А. Шувалова следует, что предложения о более тесном русско-германском союзе продолжали и далее поступать от германского канцлера. В период плевненских невзгод Бисмарк поручил Швейницу «передать совершенно конфиденциально Гирсу, что берлинский кабинет предлагает русскому правительству войти в секретное соглашение относительно содействия, которое могла бы оказать Германия для успешного выхода России из настоящих затруднительных обстоятельств». Гирс переслал это предложение Горчакову и Жомини в Бухарест. Каково же было удивление Швейница и Гирса, когда через несколько дней это секретное предложение германского канцлера получило огласку в прессе, «с язвительным упреком германскому правительству, что истинные друзья не прячутся». На основании этого эпизода Бисмарк, по мнению Гирса, «имел даже полное законное право заключить, что с русской дипломатией нельзя иметь дела»[1445].

По словам Шувалова, Бисмарк даже говорил о 100-тысячной армии, которой он готов был заплатить за российские гарантии нерушимости франко-германских границ. «Эти сто тысяч человек, — говорил он Шувалову, — оказались бы вам очень полезными в эпоху Плевны»[1446]. Впрочем, Бисмарк оговорился, что он слишком много брал на себя: провести это решение через рейхстаг было бы крайне сложно. Шувалов нашел возможность поинтересоваться об этом у императора, но оказалось, что российскому самодержцу ничего не известно об этом предложении. И тут — одно из двух. Или в обличении несговорчивости горчаковской дипломатии германского канцлера явно занесло, или прав был в своем объяснении Шувалов. «Приходится предположить, — писал он, — что князь Горчаков намеренно прикинулся глухим или же генерал Швейниц говорил с ним в один из тех дней, когда он вследствие болезненного состояния ничего не помнил»[1447].

Петербург упорно избегал ответов на предложения Бисмарка, основанные на взаимной гарантии внешнеполитических интересов России и Германии. В Зимнем дворце и у Певческого моста все еще обитал фантом «европейского концерта». При этом и Александр II, и его канцлер продолжали добиваться от Бисмарка услуг и подчас назойливо понуждали к неприемлемому для него выбору между Россией и Австро-Венгрией. Не получая из Петербурга ответных сигналов к взаимовыгодному стратегическому партнерству, Бисмарк вовсе не горел желанием ради России портить отношения с Австро-Венгрией и Англией и, таким образом, остаться без союзников в противостоянии с Францией. Ведь со стороны Вены и Лондона могли возникнуть реальные проблемы. Бисмарк знал, что придворные и военные круги, возглавляемые эрцгерцогом Альбрехтом, не склонны безусловно поддерживать курс Андраши на сближение с Берлином, да и, казалось бы, ориентированное на Германию большинство венгерского парламента тоже не намерено отказывать себе в удовольствии подразнить ее розыгрышем французской карты. Что же касалось выдающихся способностей британской дипломатии организовывать коалиции против какой-либо из усиливающихся европейских держав, то этот сюжет германские правители знали как никто другой.

После длившихся месяц тяжелых дискуссий итоги Берлинского конгресса все же уложились в рамки ранее достигнутых англо-русских соглашений. Добыча Австро-Венгрии тоже незначительно превысила пределы, установленные в инструкциях российским представителям на конгрессе. Шувалов, тем не менее, справедливо отмечал, что он даже «добился присоединения к Болгарии Софийского санджака, что казалось императорскому правительству настолько маловероятным», что он вовсе не «получил инструкции поддерживать это требование»[1448].

В отношении проливов Босфор и Дарданеллы конгресс подтвердил их режим, установленный Парижским договором 1856 г. и Лондонской конвенцией 1871 г.

Но на итоги конгресса в России обрушился буквально шквал негодования. Подогреваемые заявлениями славянофильских лидеров, возмущались буквально все — от простого конторщика до императорского министра. Раздражала скромность добытых в войне результатов в сравнении с понесенными жертвами и рухнувшими надеждами.