Однако при определенной осведомленности современник тех событий мог заметить, что был пройден немалый путь. «“Примиритель” Дерби отвергал создание даже малой Болгарии, считая это предтечей гибели Османской империи. Солсбери в циркуляре от 1 апреля 1878 г. противился выходу Болгарии к Черному морю, возвращению России отторгнутой у нее в 1856 г. Южной Бессарабии, присоединению к ней Батума и нескольких армянских земель. Все это было предано забвению. До последней минуты британская сторона настаивала на отводе русских войск из окрестностей Стамбула, грозя в случае отказа не сесть за стол переговоров. Ее российские контрагенты, не желавшие лишаться крупных стратегических преимуществ, отвергли английские претензии, и конгресс состоялся»[1449]. Эта достаточно точная трактовка была представлена в работе авторского коллектива сотрудников Института славяноведения и балканистики АН СССР, опубликованной в 1986 г.
В связи с отмеченными достижениями, указанная работа содержала, пожалуй, последнее в советской историографии оправдание Сан-Стефанского договора. В подтверждение авторы ссылались на высказывания выдающегося исследователя российской внешней политики академика А. Л. Нарочницкого, который, вслед за М. Н. Покровским, считал, что царское правительство намеревалось заключить мир, «так сказать, с «“запросом”, т. е. с расчетом на необходимые уступки западным державам в будущем»[1450].
Но в чем, собственно, был «запрос»? В том, чтобы умолчать об обещанных Вене Боснии и Герцеговине, раздуть Болгарию и подвести ее к Босфору, а Турцию «связать» прелиминарным договором, предоставив тем самым возможность укреплять свои вооруженные силы под самым носом русской армии? Если такой абсурдный расчет у кого-то в российском руководстве и был, то после 19 февраля (3 марта) 1878 г. он быстро растворился в тех проблемах, которыми Сан-Стефанский договор крепко опутал и армию, и политику Российской империи.
Нельзя не согласиться с Н. А. Нарочницкой, которая в своей монографии «Россия и русские в мировой истории», опубликованной в 2005 г., написала:
«Напрасно И. Аксаков заплакал, узнав, как на Берлинском конгрессе были “откорректированы” положения Сан-Стефанского прелиминарного мира и Болгария была разделена. Напрасны были и дипломатические труды графа Игнатьева — русского посла в Константинополе, убежденного славянофила и, прежде всего, болгарофила, ошибочно полагавшего Болгарию будущим стержнем русского влияния и политики на Балканах и сконцентрировавшего все усилия русской дипломатии на болгарском вопросе в ущерб Сербии»[1451].
Что касается тезиса об «ошибочности» ставки на Болгарию «в ущерб Сербии», то в стратегическом плане для России это описывалось просто — хрен редьки не слаще. Трудно же согласиться с Н. А. Нарочницкой в другом. Оценивая итоги Берлинского конгресса, она пишет:
«Берлинский конгресс 1878 года стал вехой, которая впервые объединила все западноевропейские силы целью сократить значение русской победы. Именно против России Европа впервые проявила себя как единое политическое целое. Против России, оплатившей своей кровью независимость славян, единым фронтом встали титаны европейской дипломатии — Андраши, Солсбери, Бисмарк, Дизраэли, которые “судили Россию”, обвинив ее в захватнических стремлениях, хотя единственным призом в этой войне, давшей независимость Болгарии, Румынии, Сербии и Черногории, была Добруджа, которую Россия отдала Румынии взамен на отобранную у нее по Парижскому трактату часть Бессарабии»[1452].
Пафос подобных оценок как весеннее половодье стал заливать российские просторы именно после завершения Берлинского конгресса, отгоняя весьма неудобные для официального
