С. Стамболов рассчитывал все же добиться нормализации российско-болгарских отношений, и с этой целью кандидатами на болгарский трон рассматривались датский принц Вальдемар и Александр Ольденбургский, находившиеся в родстве с российской императорской фамилией. Однако оба отклонили сделанное им предложение, причем принц Вальдемар сделал это уже после своего избрания на болгарский престол Великим народным собранием.
Вскоре Александр III, несмотря на возражения министра иностранных дел Н. К. Гирса, представил болгарам свою кандидатуру — участника прошедшей войны генерал-майора Н. Д. Дадиани, светлейшего князя Мингрельского, зятя графа Адлерберга. Сделано это было через правительство султана, которое с охотой взялось посотрудничать с русскими против болгар в этом вопросе. Однако регентский совет в Софии отверг внесенную турками кандидатуру грузинского князя, на что Александр III заметил: «Пока только мы и Турция пришли к этому убеждению, надеюсь, что и Германия скоро убедится, что с настоящими регентами ничего поделать иначе, как силой, нельзя»[1490]. В воздухе опять запахло русским вторжением в Болгарию…
Балканские политические метаморфозы поражают. Прошло девять лет после окончания русско-турецкой войны, и уже — «мы и Турция»: теперь российский император готов был давить на непокорных болгар в союзе с их вековыми врагами. А посол в Константинополе А. Н. Нелидов даже предлагал высадить в Варне и Бургасе одну дивизию, чтобы удалить «антирусское» правительство Болгарии, свернувшее страну с «правильного» пути развития. И уже не Петербург, а Лондон нашел реальное решение вопроса объединения Болгарии: то, чего одни не смогли добиться зимой 1878 г. в Сан-Стефано, довольно легко получилось у других весной 1886 г. во дворце Топхане. На этом фоне и сан-стефанский проект Игнатьева, и затраченные на него усилия особенно наглядно раскрылись в своей полной ущербности.
28 октября (9 ноября) 1886 г. в речи на ежегодном банкете в Гилдхолле Солсбери, ни разу прямо не назвав Россию, тем не менее недвусмысленно намекнул, что «ночные заговорщики», свергнувшие законно избранного болгарского князя Александра, были «совращены зарубежным золотом». Этот акт, по мнению премьера, был грубейшим нарушением Берлинского договора. В ответ Солсбери попытался возбудить активность Вены. «…Политика, которую преследует Австрия, — сказал он, — будет в значительной мере определять очертания той политики, которую будет проводить Англия»[1491].
После таких слов в Вене приободрились. 1 (13) ноября, выступая перед венгерской делегацией рейхсрата, Кальноки отметил большое значение речи Солсбери. Глава австро-венгерской внешней политики заявил, что «до настоящего времени удавалось дипломатическими средствами предотвращать акты, способные обратить болгарский вопрос в европейский». Однако Кальноки на этом не остановился. «Если Россия, к примеру, — продолжил он, — захочет послать своего представителя, чтобы прибрать к рукам правительство Болгарии, или вознамерится оккупировать всю страну или один из прибрежных портов, то Австро-Венгрия будет вынуждена занять решительную позицию. Но сейчас подобная опасность, кажется, предотвращена»[1492]. Последняя оговорка Кальноки не смягчила эффекта, и в Петербурге разразилась буря.
«Вся ненависть направлена сейчас против Австрии, — говорил Гирс германскому послу Швейницу. — Забыты Солсбери, Англия и сама Болгария»[1493]. Австро-Венгрия продолжает запугивать Европу российской оккупацией Болгарии, мнить себя ее защитницей, да еще и угрожает — именно этот смысл разглядели в словах Кальноки петербургские политики. Помимо этого, в российском правительстве предположили, что выступление министра иностранных дел Австро-Венгрии вряд ли могло быть сделано без согласования с Бисмарком. Гирс запросил об этом берлинский кабинет. В Берлине же перед российским послом рассыпались в заверениях, что правительство Германии не одобряет поведение венского кабинета и по-прежнему выступает за примирение и согласование интересов России и Австро-Венгрии на Балканах.
