К утру 1 (13) сентября итоги третьего штурма Плевны стали складываться в целостную картину горечи и позора. У тех, кто проливал кровь за редуты, горечь жгла сердца от вида огромных и бессмысленных потерь. Позор терзал их души от осознания бездарности командования, упустившего реальный шанс добиться успеха — тот шанс, который дали ему Скобелев и его отряд. «Войска поняли, — вспоминал А. Н. Куропаткин, — что их самым неосмысленным образом посылали на убой, причем старшие начальники лишь изредка наблюдали, как войска гибли в разрозненных неумелых попытках осилить турок»[325].
Тем временем в главной квартире русской армии среди этих самых «старших начальников» возобладала крайняя растерянность. На военном совете 1 (13) сентября в присутствии Александра II обсуждался только один вопрос — отступать или оставаться под Плевной. Большинство присутствовавших уклонялось высказываться однозначно, хотя явно склонялось к отступлению. Пессимистический настрой задавал сам главнокомандующий. Он еще вечером 31 августа (12 сентября) схлестнулся по этому вопросу с военным министром Д. А. Милютиным. Великий князь посчитал текущую кампанию проигранной и во избежание худшего сценария — турецкого наступления — предложил «заблаговременно отретироваться».
По сути, главнокомандующий снимал с себя ответственность за судьбу армии. В этом смысле показательна его аргументация собственной позиции. Обоснование отступления, по мнению великого князя, — это предвидение «худших случайностей». Однако «если государь прикажет нам рискнуть, не отступать и остаться на месте, то я готов исполнить приказание государя, и стоять мы будем, но могущие быть последствия не принимаю на себя»[326]. Что тут скажешь? Хорош главнокомандующий!
Решительно против отступления высказался Милютин. К нему присоединился Левицкий, который, как бы в оправдание своих недавних грубейших просчетов, нашел в себе мужество твердо и аргументированно выступить против отступления.
Николай Николаевич принялся откровенно демонстрировать свое недовольство Зотовым за его «нераспорядительность и бездействие», но, как человек совестливый, он не мог не чувствовать личной огромной вины за провал штурма, за тысячи бесцельно загубленных воинов русской армии. «Как видно, я неспособен быть воеводой! — почти на грани нервного срыва обращался главнокомандующий к военному министру. — Ну и смени меня, пойду заниматься коннозаводством»[327].
Безволие и нерешительность на войне скрыть невозможно. Постоянные же апелляции Николая Николаевича к присутствию государя лишь оставляли у многих современников неприятный осадок подозрений: великий князь не прочь переложить свои грехи на плечи царственного брата. Зотов был прав, когда незадолго до своей смерти в 1879 г. писал, что «государь был ни при чем, когда великий князь отказал снять с позиции части… чтобы развить успех Скобелева»[328]. И это притом, что все знали — генерал Скобелев после Ловчи ходил в любимчиках у главнокомандующего. Но зотовское замечание рождает логичные вопросы: а кто предлагал снять части с позиций? и действительно ли нашелся тот, кто, наплевав на тупую установку «есть резервы — есть поддержка», предложил организовать помощь Скобелеву иным путем — маневром сил?
Если такой маневр кто-то и предлагал великому князю, то сделать это он мог только после рассвета и до 8.30 утра 31 августа (12 сентября) — времени отправления Скобелеву записки Зотова с установкой на медленное отступление. Кстати, список возможных авторов был весьма невелик — все они относились к русско-румынскому командованию, с разной периодичностью появлявшемуся на т. н. царском кургане — наблюдательном пункте к востоку от Плевны, чуть южнее села Гривица, который на время штурма облюбовали себе Александр II и его брат-главнокомандующий. Вот эти лица: румынский князь Карл, начальник артиллерии генерал-адъютант князь Н. Ф. Масальский, генерал-адъютанты князья А. А. Суворов и В. А. Меньшиков, а также Д. А. Милютин, П. Д. Зотов, А. А. Непокойчицкий, К. В. Левицкий, Н. А. Новицкий, Н. П. Игнатьев.
На рассвете 31 августа (12 сентября) на «царский курган» приехал Зотов и доложил Николаю Николаевичу, что Скобелеву удалось захватить редуты. Примерно в это же время на курган поступили донесения с подробностями взятия Гривицкого редута. Судьба всего сражения решалась на совещании командования русско-румынской армии ранним утром 31 августа. По словам В. В. Крестовского, находившегося в то время на «царском кургане», не кто иной, как сам П. Д. Зотов, предложил осуществить смелый маневр силами.
